— У васъ есть деньги?
— Ни гроша, — отвѣчала она сухо.
— Но вамъ братъ далъ на расходъ.
— Далъ сущую бездѣлицу: сто рублей. Они всѣ вышли, и у меня нѣтъ ни копейки.
— Чтò вы! Неужели?
— А вы какъ думали? сказала Марѳа Терентьевна съ досадой; — сто рублей очень мало, купила мѣсячную провизію, давала кухаркѣ, ихъ въ двѣ недѣли какъ не бывало. Я нынче же собиралась къ барину, но его съ ранняго утра дома не было. Притомъ я не могу продолжать завѣдывать хозяйствомъ, я никогда не вела его и терпѣть не могу заниматься имъ, да еще при такихъ недостаткахъ. Въ Знаменскомъ только моего дѣла и было, что одѣть барыню.
— Теперь времена другія; у насъ ужъ не тѣ средства.
— Знаю, какъ не знать; вижу, какъ не видать. Всѣхъ-то насъ душъ десять заперли въ эти мышьи норки, въ эти, прости Господи, арестантскія каморки. Правда, моя комната темна, какъ тюрьма. Эвона и свѣту нѣтъ. Чуланъ какой-то.
Глаша, раздосадованная, оставила Марѳу причитать одну и вышла изъ ея комнаты, поднявъ гордо голову.
Лишь только Сережа возвратился, какъ Марѳа Терентьевна явилась въ его каморку, ибо это была не комната, а каморка, гдѣ съ трудомъ могли помѣститься маленькій диванчикъ, столъ и два стула. Столъ былъ заваленъ книгами и тетрадями. Сережа читалъ внимательно одну изъ нихъ. Марѳа остановилась у дверей и, скромно сложивъ пухлыя руки на тучномъ животѣ, постояла, молча ожидая, чтобы молодой баринъ взглянулъ на нее, но, замѣтивъ, что онъ погруженъ въ чтеніе, кашлянула разъ и два и, возвысивъ голосъ, сказала:
— Сергѣй Антоновичъ!
Онъ быстро вскинулъ голову.
— Здравствуйте, — сказалъ онъ ласково, — я не видалъ васъ; чтò вамъ надо?
— Пожалуйте денегъ. Всѣ вышли, какія были.
Лицо Сережи вытянулось.
— Такъ скоро! сказалъ онъ: — я вамъ далъ сто рублей дней восемь тому назадъ.
— Помилуйте, какіе восемь? Дней десять, а можетъ и двѣнадцать, я точно получила сто рублей; а теперь у меня и копейки мѣдной не осталось, все вышло.
— Гдѣ расходъ? спросилъ Сережа.
— Расходъ! Какой расходъ? воскликнула она въ изумленіи.
— Ну да, расходъ. Куда вы ихъ истратили.
— Ахъ, батюшки свѣты, — сказала Марѳоа, всплеснувъ руками, — я отродясь расхода не писала, да какъ я буду? и грамотѣ не обучена. Да мнѣ и не въ привычку расходами заниматься, не мое это дѣло. Въ Знаменскомъ моя должность была единственно барыню одѣвать, да ея мелочами завѣдывать. Прикажутъ булавокъ купить, да шпилекъ, да тесемокъ, нитокъ, шелку, пуговицъ, разной мелочи, такъ о чемъ тутъ писать (Сережа слушалъ съ нетерпѣніемъ этотъ безконечный монологъ). Пожалуютъ мнѣ десять рублей, а то и двадцать — всѣ истрачу, доложу, и безъ всякаго разговора еще выдадутъ. Обыкновенно, барское дѣло. Въ Знаменскомъ…
— О Знаменскомъ надо позабыть, Марѳа Терентьевна, — сказалъ Сережа, подавляя свое нетерпѣніе: — Знаменскаго нѣтъ, и доходовъ нашихъ уже нѣтъ. Надо всякій грошъ считать и записывать, и въ особенности беречь деньги, чтобы въ восемь дней сто рублей не выходило.
— Я завсегда и въ Знаменскомъ барскія деньги считала и берегла; мнѣ барскихъ денегъ не надо. Мнѣ покойникъ вашъ батюшка, дай Богъ ему царство небесное, всегда довѣрялъ, а теперь… молодые господа по-другому живутъ, требуютъ отчета писаннаго, такъ докладываю — я неграмотная.
— Я скажу Вѣрѣ или Глашѣ, онѣ записывать будутъ расходъ со словъ вашихъ.
— Со словъ моихъ! Взыски какіе! Да развѣ я могу упомнить?
— Надо упомнить, Марѳа Терентьевна. Вѣдь сто рублей деньги большія, и мнѣ необходимо знать, куда и на чтò ихъ истратили, — сказалъ Сережа, стараясь быть спокойнымъ, хотя выраженіе лица выдавало его досаду и нетерпѣніе. Но Марѳа Терентьевна приняла видъ еще смиреннѣе и заговорила сладкимъ голосомъ:
— Я вашихъ, сударь, денегъ не возьму; я служила вашимъ родителямъ усердно, и отъ нихъ окромя добраго слова ничего не слыхала… я ужъ стара для новыхъ-то порядковъ.
— Да и я не говорю вамъ худого слова, — сказалъ Сережа тихо, — и новыхъ порядковъ не завожу. Отецъ мой всегда просматривалъ расходныя книги въ конторѣ…
— То конторскіе порядки; на то и контора, чтобы книги держать, — возразила Марѳа пронзительнымъ тономъ, — а я этихъ порядковъ знать не могу, на то есть конторщики!
— Сестры мои всякій вечеръ запишутъ расходъ со словъ вашихъ, вѣдь это нетрудно, — сказалъ Сережа спокойно, но настойчиво.
— Труднехонько! Гдѣ ужъ мнѣ на старости лѣтъ дѣлать по-новому! Мнѣ, сударь, вашихъ денегъ не нужно, и вы обижаете меня, что не довѣряете. Матушка ваша взысковъ такихъ съ меня никогда не дѣлала. Я не привыкла къ такому поведенію! Гдѣ ужъ мнѣ. Увольте!
— Но будьте же благоразумны, Марѳа Терентьевна, поймите, что дѣло идетъ не о недовѣріи, но о порядкѣ.
Марѳа поклонилась въ поясъ.
— Увольте, батюшка баринъ.
— Но отъ чего уволить? спросилъ Сережа, плохо сдерживавшій досаду.
— Отъ всякихъ хозяйственныхъ хлопотъ и взысковъ. Я ужъ лучше буду знать одну свою барыню.
— Но кто же займется…
