— Я спрошу нынче же у товарищей, нѣтъ ли переводовъ или чего другого; записывать, составлять лекціи я могу. А если я и этого не найду, то я рѣшился.
Онъ взглянулъ на Соню и сказалъ вдругъ:
— Нѣтъ, ужъ я все скажу тебѣ, во всемъ признаюсь.
Она посмотрѣла на него испуганно.
Ужели и онъ, и Сережа, надѣлалъ долговъ, хотя и по другой причинѣ, но все равно: — мать и отецъ вселили въ нее отвращеніе и страхъ къ долгамъ. Но Соня не сказала ни слова и глядѣла въ глаза Сережи вопросительно. Его смущеніе пугало ее.
— Я рѣшился, — повторилъ онъ, — и если не найду переводовъ, буду давать уроки. Чтò жъ? Въ этомъ нѣтъ ничего предосудительнаго, когда для матери надо достать денегъ. Признаюсь, не особенно пріятно быть репетиторомъ лѣнтяевъ, обивать пороги переднихъ.
— Сережа, Сережа! воскликнула она, — какой ты милый! это не предосудительно, а почтенно. Сережа, я, если можно, люблю васъ за это вдвое, я уважаю тебя, милый Сережа, и горжусь тобою. Трудись для матери, и будетъ съ тобою благословеніе Божіе и уваженіе людей.
— Не всѣхъ, — сказалъ Сережа, — начиная съ сестеръ и матери. Сохрани Боже, если онѣ узнаютъ. Мама и сестры сочтутъ это постыднымъ для Боръ-Раменскаго, человѣка древней фамиліи, для сына адмирала, героя войны Крымской. Я знаю, я знаю, но что же мнѣ дѣлать, я не могу иначе.
— Но вѣдь это предразсудокъ и самый глупый.
— Можетъ-быть, но онѣ заражены имъ. Скажутъ: съ указкой по домамъ ходить, прилично ли? Возможно ли? Мало ли чего не скажутъ…
— Пусть говорятъ.
— Однако, если мама…
— Надо сдѣлать такъ, чтобы она не знала; мать твоя не молода, у ней понятія другія, и потому ты долженъ не безпокоить ее, — прибавила Соня, деликатно ограждая мать Сережи отъ его и своего осужденія.
— Я такъ и сдѣлаю. Да и кто же ей скажетъ? Я буду давать уроки подъ другимъ именемъ, для большей осторожности и избѣжанія разспросовъ, а то не оберешься вопросовъ: и почему и какъ Боръ-Раменскій даетъ уроки, — а все это скучно и непріятно.
— Конечно, — сказала Соня задумчиво.
— А теперь прощайте, дорогая моя сестрица. Пришелъ къ вамъ холодный и голодный нравственно, ухожу согрѣтый и напитавшійся хлѣбомъ духовнымъ. Спасибо вамъ, милая.
— На здоровье, — сказала она улыбаясь.
Сережа прошелъ къ Ракитину и напомнилъ ему, что черезъ нѣсколько дней настанетъ первое число мѣсяца, и что онъ немного до срока пришелъ за деньгами, что онѣ ему нужны, такъ какъ мать сама хочетъ заняться хозяйствомъ.
Ракитинъ взглянулъ съ удивленіемъ.
— Какъ же это? Вѣдь она въ этомъ дѣлѣ ничего не смыслитъ, — сказалъ онъ.
— Да, но отецъ Димитрій ей тоже совѣтовалъ.
— Напрасно, — сказалъ Ракитинъ.
— Я не могу противорѣчить матери; ей такъ угодно, — замѣтилъ Сережа. — Я долженъ исполнять ея волю.
— Безъ сомнѣнія, — сказалъ Ракитинъ, — только это поведетъ къ слезамъ и лишней печали. Мнѣ не денегъ,
— Но въ нашемъ положеніи, — сказалъ Сережа, — сотни значатъ больше, чѣмъ другому тысячи.
— Во всякомъ случаѣ, вы не тревожьте себя. Я не допущу васъ до затрудненій денежныхъ. Мнѣ это ничего не стоитъ.
— Сидоръ Осиповичъ, — сказалъ Сережа твердо, — благодарю васъ отъ всего сердца за все, что вы для насъ сдѣлали, я никогда этого не забуду, но вашихъ денегъ мнѣ не надо. Не обманывайте меня. Я до сихъ поръ до точности не знаю нашихъ доходовъ, но вы не въ правѣ давать мнѣ свои деньги. Не ставьте меня въ затруднительное положеніе.
— Будьте спокойны, — отвѣчалъ Ракитинъ: — когда вы достигнете совершеннолѣтія, а этого ждать не долго, всѣ счеты будутъ вамъ сполна представлены, а теперь довѣрьтесь мнѣ. Я еще остался вамъ долженъ за продажу заливныхъ луговъ на Окѣ. Возьмите эти триста рублей серебромъ и помните, что моими поступками въ отношеніи къ вамъ руководитъ воля отца вашего. Я помню всякое его слово и поступаю, какъ онъ желалъ.
Сережа взялъ деньги, бережно, почти съ уваженіемъ, положилъ ихъ въ свой бумажникъ, потомъ въ боковой карманъ и застегнулъ мундиръ на всѣ пуговицы. Деньги эти представляли для него благосостояніе дома, спокойствіе матери и относительное довольство сестеръ.
Когда Сережа простился съ Ракитинымъ, этотъ сѣлъ къ столу и задумался — и не весела была дума его. Онъ сравнивалъ сыновей съ Сережей и тяжело вздохнулъ.
— Триста на всю семью, — думалъ Ракитинъ, — а мой баловень истратилъ 600 въ мѣсяцъ на одного себя. Нѣтъ, я долженъ положить конецъ такой расточительности!
— Вотъ, милая, — сказалъ Сережа матери, цѣлуя ея руку и подавая ей пакетъ съ деньгами, — эти деньги на мѣсяцъ, сказали опекуны. Если вамъ прискучитъ хозяйство, или вы будете чувствовать утомленіе, скажите. Мы сейчасъ, Глаша и я, примемся за дѣло и избавимъ васъ отъ хлопотъ.
— Нѣтъ, какъ можно, — отвѣчала Серафима Павловна, — я теперь осталась одна и обязана трудиться для семьи. Ужъ теперь я не могу, какъ прежде думать о себѣ, своемъ комфортѣ и удовольствіи, гдѣ ужъ такой убитой горемъ женщинѣ… Все потеряла! Все и сына и мужа. Одна! Одна!
