„Бѣдный Сережа!“ думала она. „На то ли его готовили? Онъ исполняетъ завѣтъ отца и брата и бьется одинъ-одинехонекъ, чтобы уберечь и успокоить мать. Отецъ говаривалъ, что у меня есть энергія, а я вотъ съ своей энергіей ничего не сдѣлала путнаго, кромѣ того, что отлично умѣю ссориться съ кухаркой и съ этой противной привередницей и фарисейкой Марѳой! Выгнала бы я ее вонъ, если бы на то была моя воля… да… А Сережа ходилъ просить у ней прощенья, въ угоду матери! Прощенья! тумака бы я дала ей, вотъ что. Однако, что же дѣлать, какъ выйти изъ этихъ тисковъ при малодушіи мама и эгоизмѣ, яромъ эгоизмѣ Вѣры?“
Утромъ, когда Сережа наскоро выпивалъ чашку чаю, уходя въ университетъ, Глаша вошла къ нему.
— Сережа, — сказала она, смущаясь, — я всю ночь думала, что я могу сдѣлать, чтобы быть полезной въ семьѣ. Я умѣю рисовать по атласу, умѣю клеить изъ сушеныхъ цвѣтовъ абажуры, умѣю дѣлать красивыя ширмы изъ ситцу; мои ширмы издали не отличить никому отъ вставного дерева, marqueterie. Я бы охотно сѣла за дѣло, если бы могла продать.
Она покраснѣла, какъ піонъ, и живо прибавила:
— Только съ условіемъ, съ непремѣннымъ условіемъ, чтобы никто, никто не зналъ, ни одна живая душа, ни Вѣра, ни Соня… Соня! ни за что не хочу!
Сережа взялъ руку сестры.
— Глашенька, — сказалъ онъ ласково, — я никому не скажу, но развѣ работать для семьи не почтенно?
— Ну, нѣтъ! Пожалуйста! Пожалуйста! Я не хочу слышать резонерства, разглаголаній, — сказала Глаша отрывисто и сурово, ибо стыдилась и своего рѣшенія и ласки брата, не желая показать, что она ей пріятна и ее тронула. — Это все понятія Степана Михайловича: онъ семинаристъ!
— Такъ что же? Умный, образованный и благородный человѣкъ, намъ всѣмъ другъ вѣрный.
— Конечно, объ этомъ я не спорю, но онъ не нашего круга и въ этомъ ничего не смыслитъ.
— Но я…
— Э! Сережа, брось! Вѣдь ты не убѣдишь меня! Твой голосъ, въ этомъ случаѣ, голосъ въ пустынѣ. Дай мнѣ честное слово, что никому, ни единой душѣ, не скажешь, но постараешься въ магазинахъ найти покупщиковъ — и я сяду за работу. Вѣдь мнѣ это не легко.
— Вотъ Ваня и былъ правъ, — сказалъ Сережа съ радостію, — онъ сказалъ мнѣ однажды: у Глаши много ума и силы.
— А папа прибавилъ: „Глаша изъ бѣды въ силахъ выбраться“. Это мнѣ Таня повторила. Ну, вотъ! Большей бѣды быть не можетъ, какъ наши двѣ бѣды: мама — экономка, Вѣра — модная барышня. При нашихъ-то деньгахъ! Онѣ вдвоемъ могутъ постараться и разорятъ и большое состояніе, дай имъ только волю.
Глаша засмѣялась, но уже безъ досады. Мысль, что она сама можетъ хотя отчасти измѣнить денежное положеніе семейства, льстила ея самолюбію, но Сережѣ не понравились ни тонъ ея ни слова ея. Его задѣли за сердце и ея шутки и ея смѣхъ, но на этотъ разъ онъ почелъ лучшимъ смолчать. Онъ понялъ, что Глаша входитъ на хорошую дорогу и не хотѣлъ отталкивать отъ себя сестру, безпрестанно осуждая ее. Уже нѣсколько разъ и Таня и Соня просили его быть ласковѣе съ Глашей, увѣряя его, что она сдѣлалась податливѣе и добрѣе. Онъ сказалъ сестрѣ, что пойдетъ по магазинамъ просить заказовъ на столики, вѣера, ширмы и прочія работы въ томъ же родѣ, и самъ принялъ намѣреніе найти уроки за какую бы то плату ни было.
Ящикъ съ компартиментами, заказанный Серафимой Павловной и стоившій двадцать пять руб. сер., былъ готовъ, хотя и не у Шмита, что отъ нея благоразумно скрыли. Сама она взяла карету и отправилась закупать провизію, при чемъ накупила закусокъ самыхъ разнообразныхъ, фруктовъ самыхъ лучшихъ и истратила пятьдесятъ рублей. Все это она съ удовольствіемъ привезла домой, разложила, разсортировала и наполнила свой ящикъ съ компартиментами. Закуски приказала отнести на погребъ, такъ же какъ и фрукты, а ключъ отъ ящика и отъ буфета надѣла на изящный серебряный крючокъ, съ дворянской короной, и засунула этотъ крючокъ за поясъ, застегнутый новомодной пряжкой. Такимъ образомъ, начиная хозяйничать, Серафима Павловна истратила въ однѣ сутки безъ малаго сто цѣлковыхъ.
— Вѣра, Вѣра! воскликнула Серафима Павловна: — дочь, гляди, хорошъ ли крючокъ, для часовъ или для ключей — это все равно. Я надѣла ключи, такъ какъ я теперь ваша экономка.
— Хорошъ, очень хорошъ, но пряжка еще лучше. Я ея у васъ прежде не видала. Вы купили?
— Да, купила?
— У кого?
— У Дарзанса! Развѣ можно у другихъ найти что-нибудь лучше и изящнѣе.
— А дорого?
— О, нѣтъ, бездѣлица; конечно, относительно. Посмотри, вѣдь пряжка рококо.
— Но, что вы заплатили?
— Угадай.
— Цѣлковыхъ не меньше десяти.
— Пожалуйста, купи такую за десять цѣлковыхъ, тогда я тебѣ подарю ее! Десять! Дешево цѣнишь! Я дала пятнадцать — и это недорого!
— Сережа бы ахнулъ, — сказала Вѣра.
— И пусть ахаетъ. Онъ мнѣ не указчикъ.
— Хотя имѣетъ на это поползновеніе.
— Пусть. Это мнѣ все равно. Бѣдный Сережа, вѣдь онъ все безпокоится изъ-за насъ, изъ-за меня, чтобы потомъ не было затрудненій, — прибавила она, одумавшись.
— А развѣ ихъ ужъ нѣтъ?
— Конечно, есть, но сносныя.
