Вѣра, не дожидаясь отвѣта, ушла; она въ этотъ разъ въ порывѣ досады наговорила много, что не было въ ея привычкахъ, потому что была раздражена. Съ самаго переселенія въ Москву, въ тѣсную квартиру и тѣсную жизнь, въ ея голову забралась одна мысль и совершенно овладѣла ею. Она поставила себѣ цѣлью сдѣлаться опять богатой, чтобы жить, какъ прежде, въ довольствѣ и комфортѣ, и не въ деревнѣ, а въ городѣ, и притомъ, если возможно, въ Петербургѣ. Она жадно слушала разсказы о роскоши, великолѣпіи и удовольствіяхъ Петербурга. Похвалы родныхъ, ихъ отзывы о ея красотѣ, стройности стана, рѣдкой роскоши волосъ, вскружили ей голову и отуманили и такъ уже не сильный отъ природы умъ. Она стала мечтать о богатомъ замужествѣ, какъ объ единственномъ способѣ выйти скорѣе изъ семьи, разоренной до тла, и жить въ свое удовольствіе. Она не помышляла о человѣкѣ, за котораго выйдетъ, которому вручитъ судьбу свою, она положила, что выйдетъ за богатаго и знатнаго и будетъ жить въ Петербургѣ, въ богатомъ домѣ, будетъ давать праздники, а лѣтомъ будетъ ѣздить въ Парижъ или за границу, на воды. Не будучи одарена умомъ и еще меньше сердцемъ, она не могла понять ничего, не только высшаго, но просто разумнаго.
Сережа и Глаша, по уходѣ Вѣры, остались вдвоемъ и долго молчали. Слова Вѣры произвели на Глашу обратное дѣйствіе: все, что говорила сестра, показалось ей противно. Она взглянула на печальное, усталое, озабоченное лицо Сережи, который былъ блѣденъ, и ротъ его сложился въ какую-то скорбную складку, и вдругъ ей стало жаль брата.
— Сережа, — сказала она, — я знаю навѣрно, что хозяйство мама продлится недѣлю, много 10 дней, а потомъ все будетъ стоять расперто, или она будетъ отдавать ключи отъ ящиковъ Марѳѣ и даже кухаркѣ. А кухарка тратитъ много, но мама ни о чемъ понятія не имѣетъ.
— Ты почему знаешь? ты сама ничего не смыслишь! сказалъ Сережа нетерпѣливо, потому что ему было больно, что Глаша осуждала мать.
— Я не понимаю, но присматриваюсь, учусь и спрашиваю у Марьи Дмитріевны и Тани, которыя обѣ хорошія хозяйки. Ты знаешь ли, что мама, заказывая вчера обѣдъ, приказывала подать молодого картофеля — это зимой-то!
— Не можетъ быть, — сказалъ Сережа, — она мнѣ говорила, что закажетъ картофель потому, что это — дешевое блюдо.
— Да, но она прибавила: только молодого, а стараго картофеля я никогда не ѣмъ. Въ Знаменскомъ всегда былъ молодой картофель.
— И то не всегда, — сказалъ Сережа — а дѣйствительно былъ картофель и шпинатъ оранжерейные.
— Кухарка это сказала, а мама отвѣчала съ полной наивностію: ну что жъ, что оранжерейные, я это знаю, купи оранжерейные. Кухарка покачала головою и вышла молча, а въ дѣвичей объяснила, что она даже не знаетъ, въ какихъ оранжереяхъ купить, и что это слишкомъ дорого, а ей даютъ денегъ мало. Она считаетъ, что мама не въ своемъ умѣ.
— Перестань, замолчи, я не люблю слушать, когда ты такъ говоришь о мама! сказалъ Сережа. — Чѣмъ она виновата, что была столь любима отцомъ и мужемъ, что они до житейскаго ее не допускали? Мы обязаны дѣлать то же, не допускать до нея мелочей, дрязгъ и хозяйскихъ заботъ, которыя раздражаютъ и огорчаютъ ее. Не всякій умѣлъ внушить такую любовь, какую внушала мама и отцу, и мужу, и всѣмъ ее окружавшимъ.
— Счастье, — сказала Глаша, — я всегда дивилась.
— Не одно счастіе, но въ ея добротѣ, чувствительности, деликатности нравственной и физической есть обаятельная сила, которая притягиваетъ къ ней сердца всѣхъ. Да, мама добра безмѣрно, золотое у ней сердце, говорилъ папа.
— Все это хорошо, все это прекрасно, но при золотомъ сердцѣ мама, что мы будемъ дѣлать? Папа не оставилъ денегъ, чтобы продолжать держать ее подъ хрустальнымъ, розовымъ колпакомъ. Ты слышалъ, Вѣра требуетъ туалетовъ, мама ей сочувствуетъ, избалованная прислуга хватаетъ деньги и тратитъ ихъ безъ пути. Что дѣлать?
— Я уже давно ищу работы, — сказалъ Сережа.
— Но какой? Не всякая работа намъ годится и мы ей.
Сережа не желалъ ей признаться и сказалъ:
— Я ищу переводовъ, записыванія лекцій, и если возможно найти мѣсто секретаря у богатаго человѣка, я приму это мѣсто.
— Что ты съ ума сошелъ? Секретаремъ, ты, Боръ-Раменскій!
— Не повторяй моего имени, оно опротивѣетъ мнѣ, если станетъ поперекъ всѣхъ моихъ усилій успокоить мать. Самъ я имѣю иныя понятія. Я храню свою честь и, охраняя ее, храню и имя, но работа не срамитъ никого, напротивъ.
— Да, но какая работа? возразила Глаша и задумалась.
Плохо спалось Глашѣ въ эту ночь. Въ умѣ ея бродили мысли, въ сердцѣ проснулись до тѣхъ поръ ей невѣдомыя чувства. Она мало была знакома съ чувствомъ жалости, а теперь несчастный видъ брата, который при матери всегда былъ веселъ и казался беззаботенъ, тронулъ ее и заставилъ сердечно пожалѣть о немъ.
