— Я даю тебѣ мое слово, что ты отъ меня не получишь ни копейки больше. Вчера я заплатилъ все сполна, все, о чемъ зналъ, но если есть еще долги, признавайся сейчасъ, ибо впредь я не заплачу ни гроша.
— Но, папа, у меня денегъ нехватаетъ; при моемъ положеніи я не могу тратить такъ мало. Мое жалованье ничтожно.
— Какое положеніе? воскликнулъ Ракитинъ запальчиво. — Какое? Я желаю знать!
— Я сынъ милліонера и могу потягаться съ любымъ вельможей и аристократомъ. У нихъ имя, у меня деньги, по-моему это лучше и важнѣе. Но при деньгахъ необходима и затрата.
— Во-первыхъ, деньги не твои, а мои, и нажиты моимъ трудомъ; во-вторыхъ, въ твои лѣта…
— Что жъ? Я — совершеннолѣтній, могу позволить себѣ всѣ удовольствія, а они стоятъ дорого. Катанья, ужины, театры — все обрывается на мнѣ. Поѣдемъ въ складчину, а заплачу я, да еще норовятъ взять взаймы и берутъ — сказалъ Анатоль гордо и негодуя.
— Это показываетъ, съ какими ты людьми сошелся. Стало-быть, это — стадо негодяевъ и тунеядцевъ. Притомъ тебѣ надо учиться, а не пропадать по цѣлымъ вечерамъ въ очень плохомъ обществѣ.
— Да я учусь, но не могу же я жить безъ удовольствій! Я привыкъ къ нимъ и въ деревнѣ, и ты самъ говорилъ, что желаешь, чтобы я веселился. Я былъ воспитанъ въ роскоши и съ твоими доходами…
— Я не хочу давать тебѣ больше, чѣмъ назначилъ, — я даю довольно.
— Стало-быть это твой капризъ.
— Нѣтъ, а только разумъ. Я нажилъ и не хочу, чтобы ты съ ранней молодости расточалъ то, что нажито моимъ трудомъ. Притомъ излишекъ удовольствій предосудителенъ, а у меня жена и другія дѣти. Я не могу позволить одному сыну проживать безъ пути то, что должно принадлежалъ другимъ.
— Я не виноватъ, что домъ нашъ и хозяйство стоитъ такихъ огромныхъ суммъ. Не ты ли говорилъ всегда, что нажилъ для нашего удовольствія.
— Но не для разоренья, — этого я не потерплю.
Анатоль улыбнулся.
— Лишняя тысяча не разоритъ тебя. Что тебѣ значитъ накинуть тысячу, другую…
— Ничего не значитъ, но я не хочу. Это противно моимъ правиламъ. Я сказалъ уже, что я даю достаточно, и если ты надѣлаешь долговъ, — я удалю тебя изъ Москвы. Слышишь? Слово мое крѣпко.
— Какъ хочешь, воля твоя, не пришлось бы пожалѣть о
Увидя Сережу, стоявшаго въ концѣ залы, онъ подошелъ къ нему и поздоровался съ нимъ.
— Вотъ и ты! воскликнулъ Анатоль, напуская на себя веселость, которая давно его покинула: — насилу пришелъ. Тебя совсѣмъ не видно! Погрязъ въ книгахъ и въ домашнихъ дрязгахъ. Я слышалъ — у васъ идетъ неурядица!
— Какая? спросилъ Сережа гордо: — у насъ нѣтъ никакой неурядицы, а есть большое горе и полное разореніе; но мы не жалуемся и переносимъ и то и другое, какъ слѣдуетъ Боръ-Раменскимъ.
Анатоль улыбнулся насмѣшливо и вышелъ изъ залы уже совсѣмъ разсерженный.
— Сергѣй Антоновичъ, это вы! воскликнулъ Ракитинъ, показываясь изъ своего кабинета: — что такъ рано? За дѣломъ? Прошу сюда, садитесь. Чѣмъ могу служить?
— Я пришелъ, — сказалъ Сережа, блѣднѣя, — съ тяжкимъ для меня спросомъ. Двѣ недѣли тому назадъ я имѣлъ неосторожность и заносчивость сказать вамъ, что я не желаю брать у васъ денегъ, но теперь…
Ракитинъ прервалъ его.
— Вамъ они нужны! Умоляю васъ, не стѣсняйтесь, — я веду дѣла аккуратно и не проживаю всѣхъ своихъ доходовъ. Притомъ я еще вамъ долженъ небольшую сумму. Я знаю, что вы лично, не тратите ничего лишняго; жена говорила мнѣ, что у васъ встревожены тѣмъ, что Серафима Павловна по своей непрактичности неразсчетлива, но вѣдь это пустяки. Сочтемся. Вѣдь дѣло идетъ не о суммахъ, а о сотнѣ, другой — это бездѣлица.
Сережа чувствовалъ себя униженнымъ; въ немъ чувство стыда боролось съ чувствомъ благодарности къ этому доброму, великодушному человѣку.
— Помните волю отца, — продолжалъ Ракитинъ, будто угадывая мысли Сережи: — онъ мнѣ поручилъ все семейство. Вы сами уже почти совершеннолѣтній молодой человѣкъ, изъ опеки вышли, но ваши сестры и мать останутся подъ моей опекой: я принялъ на себя эту обязанность и свято исполню ее. Вы, лично ничѣмъ мнѣ не обязаны.
— Я знаю, чѣмъ я вамъ обязанъ и все мое семейство. Одна мать моя, совершенное дитя въ практической жизни, ничего не подозрѣваетъ.
— И оставьте ее въ этомъ невѣдѣніи, для нея это лучше. А теперь пойдемте пить чай въ кабинетъ жены. И она и Соня будутъ рады васъ видѣть. Насчетъ дѣлъ успокойтесь — все будетъ сдѣлано.
Сережа отказался отъ чая и простился. Ему было не подъ силу говорить даже и съ Соней. Онъ пошелъ въ университетъ. Снѣгъ валилъ хлопьями и залѣплялъ глаза, но Сережа не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на погоду. Онъ шагалъ быстро и мысленно твердилъ:
