— Надо выйти изъ этого положенія, что-либо предпринять… Но что? А какъ прійти домой? Съ чѣмъ? Въ домѣ ни копейки, ни единой! Ракитинъ сказалъ, что деньги будутъ, но когда? Завтра, послѣзавтра? Богатые люди не знаютъ, что иногда три, четыре рубля нужнѣе въ данную минуту, чѣмъ для нихъ тысячи въ концѣ мѣсяца. Безъ гроша можно сидѣть и два, и три дня, и недѣлю, но только мнѣ и Глашѣ, а что сказать мама? Спроситъ, скажу подождите, будутъ, а она или разсердится, или испугается, если кухарка пристанетъ къ ней. Бѣдная мама! Оставленная, жалкая, несвѣдущая! Бѣдная мама!
Съ этими мыслями, несчастный Сережа, ибо онъ истинно былъ несчастливъ, вошелъ въ университетъ. Одна лекція уже окончилась, другая еще не началась; студенты толпились въ коридорахъ, и отъ говора ихъ стоялъ гулъ. Сережа пробирался между ними, раздумывая, къ кому обратиться, когда съ нимъ встрѣтился студентъ Вознесенскій, человѣкъ лѣтъ 24, умный, трудолюбивый, бѣдный и постоянно бѣгавшій по урокамъ, проходившій пѣшкомъ, не жалуясь, огромныя пространства Москвы; онъ былъ добръ, но рѣзокъ, молодчина ростомъ, дурнолицый и угловатый.
— Вознесенскій, — сказалъ Сережа, отводя его въ сторону, — не можете ли вы оказать мнѣ одолженіе.
— Какое, батенька? Куда ужъ, кажется, мнѣ, Вознесенскому, одолжать Боръ-Раменскаго, дюка и пэра! сказалъ онъ не безъ насмѣшки.
— Не смѣйтесь, — отвѣчалъ Сережа, котораго шутка Вознесенскаго затронула и который подавилъ въ себѣ горькое чувство и смирилъ гордость свою, насколько хватило его силы, — я въ очень трудномъ положеніи, мнѣ надо заработать денегъ.
Вознесенскій взглянулъ на него съ удивленіемъ и сказалъ смѣясь.
— Барская фантазія, право! Продулись въ карты что ли? Пожалуй, еще на честное слово? Бываетъ!
— Я въ карты не играю, — сказалъ Сережа холодно, — а прошу, такъ какъ у васъ много знакомыхъ, нѣтъ ли кого, кому надо составить лекцію, нѣтъ ли перевода, или, наконецъ, написать сочиненіе для кого-нибудь.
— Для лѣнивца-богача… нѣтъ, сію минуту ничего подобнаго нѣтъ, да если бъ и было, то я лучше порекомендовалъ бы своихъ товарищей, которые живутъ, перебиваясь, частенько голодаютъ, а другіе, голодая сами, старую мать кормятъ. А вы, батенька, и такіе, какъ вы, съ жиру бѣсятся. А вотъ это что?
И Вознесенскій приподнялъ тяжелую золотую цѣпочку, на которой были засунуты за мундиръ часы Сережи. То былъ брегетъ, принадлежавшій его покойному отцу и съ которымъ онъ не разставался.
— Часы, — отвѣчалъ Сережа кротко и гордо, и они разошлись очень недовольные другъ другомъ, разошлись почти враждебно.
— Что ты это? Теменъ какъ осенняя ночь, и сердитъ, какъ барбосъ на цѣпи, — сказалъ Сережѣ очень элегантно одѣтый студентъ, красивый собою, шедшій съ другимъ, неуклюжимъ толстякомъ, съ добрѣйшей физіономіей. То были два друга: двое богатыхъ и знатныхъ молодыхъ людей изъ московскаго большого свѣта: Новинскій и Томскій.
— Мнѣ не до шутокъ, — сказалъ Сережа сквозь зубы.
— Да что съ тобой? спросилъ добрякъ Томскій.
— Объ этомъ говорить здѣсь некогда, — отвѣчалъ Сережа и пошелъ дальше; но вдругъ въ памяти его прозвучали слова Сони: „Спросите у богатыхъ товарищей, нѣтъ ли уроковъ и не стыдитесь, — стыдиться нечего“. Сережа вернулся и подошелъ къ Томскому.
— Можетъ-быть, — сказалъ онъ ему, отводя его въ сторону, — ты можешь помочь мнѣ. Мнѣ надо денегъ.
Красныя пятна выступили на лицѣ Сережи.
— Могу подѣлиться, — отвѣчалъ Томскій, — только бездѣлицей. Отецъ не даетъ мнѣ много денегъ; онъ разсчетливъ. Рублей двадцать, тридцать я могу ссудить. Приходи къ намъ вечеромъ.
— Нѣтъ, не то, — сказалъ Сережа, — я не хочу занимать: не знаю, когда отдамъ. Я ищу переводовъ, составленія лекцій… уроковъ… словомъ работы. Я труда не боюсь, а возьму, что дадутъ.
Томскій посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.
— Какъ? Что съ тобой случилось? Развѣ ты задолжалъ или…
— У меня дома нѣтъ денегъ: мы разорены; если можешь, постарайся и доставь мнѣ работу.
Томскій задумался. Сережа ждалъ отвѣта, едва переводя духъ.
— Да, — сказалъ наконецъ Томскій, — я думаю, что могу доставить тебѣ уроки и довольно выгодные. Я пойду сейчасъ въ домъ моихъ друзей и узнаю, не пригласили ли они кого другого. Они искали преподавателя русской исторіи и русской литературы. Люди богатые, заплатятъ хорошо.
— Пожалуйста, это будетъ большое одолженіе.
— Полно, это пустяки, очень радъ, что могу служить. И домъ пріятный, познакомишься; у нихъ всегда весело, они много принимаютъ, отличные люди.
— Мнѣ не надо знакомства, — сказалъ Сережа. — Еще условіе: я не хочу, чтобы мать моя узнала. Она никогда не согласится, чтобы я давалъ уроки. Я не раздѣляю въ этомъ отношеніи ея мнѣній, но она считаетъ, что Боръ-Раменскому…
— Ну да, сыну адмирала, севастопольскаго героя… но развѣ нѣтъ пенсіи?
— Есть, но мать привыкла… иначе… и не умѣетъ.
— Бываетъ, — сказалъ Томскій спокойно. — Вечеромъ я узнаю, но ужъ извини, я называть тебя не стану, не люблю я лжи, хотя и невинной; не хочу ввести въ домъ человѣка подъ чужимъ именемъ, этого я не могу. Я тебя назову моимъ товарищемъ Сережей, а скажу, что ты придешь утромъ. Назови себя самъ, какъ знаешь.
