— Я битковъ терпѣть не могу и въ ротъ ихъ не беру, а съ тѣхъ поръ, какъ Глаша стала хозяйкой, она закормила насъ этой мазаной говядиной. Отвратительно!
— Вѣра, возьми половину цыпленка. Глаша, я этого не хочу, слышишь? Что всѣмъ, то и мнѣ, — сказала Серафима Павловна.
Вѣра взяла цыпленка и, кушая его, сказала:
— Отлично изжарено, жаль разстаться съ такой кухаркой.
— Зачѣмъ? Я ее не отпускаю, — возразила Серафима Павловна.
— Она хочетъ уходить, — вступилась Глаша, сверкнувъ своими черными глазами на Вѣру: — она расходчица и, видя, что нельзя тащить въ свой карманъ, желаетъ уйти.
— Напрасно, не спросясь у меня, ты распоряжаешься, — сказала недовольнымъ тономъ Серафима Павловна; — мнѣ кухарка эта нравится: она вѣжлива, готовитъ сносно, — я не хочу отпускать ее. Пусть она останется, и если она не захочетъ, прибавь ей жалованья.
Всѣ встали изъ-за стола и пошли за матерью въ гостиную.
— Мама, — сказала Глаша, — позвольте отпустить кухарку; мы найдемъ лучше, съ ней невозможно сладить: она тратитъ очень много; она безсовѣстная воровка.
— Какія это слова ты употребляешь! сказала Серафима Павловна: — ужъ и воровка, потому что она припишетъ какую-нибудь гривну. Это пустяки! Помни, что я хозяйка, а не ты!
Глаша хотѣла отвѣчать, Сережа взглянулъ на нее и вышелъ, она тотчасъ пошла за нимъ. Серафима Павловна сѣла въ кресла, ей подали варенья на блюдечкѣ. Она спросила:
— А Вѣрѣ?
— Обо мнѣ, какъ видите, мама, никто не безпокоится. Глаша и Сережа теперь заодно: такіе стали друзья неразлучные, а все оттого, что они домъ подѣлили.
— Какъ? спросила Серафима Павловна.
— Сережа заправляетъ дѣлами, у него всѣ деньги, выдаетъ, кому хочетъ и что и какъ хочетъ. Глаша управляетъ домомъ; они вдвоемъ взяли всѣхъ и васъ чуть не въ опеку. Гдѣ это видано, чтобы мать отстранить, а самимъ стать хозяевами! И однако это такъ. Кухарка не остается, и — я не знаю, сказали ли вамъ это, — Марѳа тоже уходитъ.
— Это старая исторія, — сказала Серафима Павловна, — она поссорилась съ Сережей и хотѣла уходить, но все это улажено ужъ тому назадъ болѣе мѣсяца.
— Я все это знаю, но теперь она говоритъ рѣшительно, что не останется при новыхъ порядкахъ.
— Позови ко мнѣ Глашу и Сережу. Куда они исчезли? И что это за манера: какъ изъ-за стола, такъ всѣ вразсыпную? сказала раздосадованная Серафима Павловна.
Вѣра вышла и возвратилась.
— Глаша сейчасъ придетъ, она о чемъ-то совѣщается съ няней, а Сережи дома нѣтъ, онъ куда-то ушелъ. Его почти всегда дома нѣтъ. Дома скучно; онъ, понятно, ищетъ развлеченія.
— Глаша, — сказала Серафима Павловна входившей дочери, — я рѣшительно запрещаю тебѣ заниматься хозяйствомъ. Ты молоденькая дѣвочка, тебѣ надо еще учиться, а не съ кухарками ссориться. Я слышала, что и Марѳа такъ недовольна вами, что собирается оставить мой домъ. Я слышать не хочу, чтобы ты и Сергѣй разгоняли моихъ старыхъ слугъ.
Глаша, оставляя благоразумно въ сторонѣ вопросъ о хозяйствѣ и о томъ, что ей слѣдуетъ учиться, какъ будто къ ней продолжали ходить учителя и жила при ней гувернантка, съ усиліемъ подавила въ себѣ досаду и отвѣчала спокойно:
— Ваши старые слуги — одна Марѳа, но она уходитъ не отъ меня и не отъ Сережи, а отъ безденежья нашего и тѣсной жизни. Она избалована роскошью Знаменскаго и любитъ себя больше, чѣмъ васъ. Она желаетъ жить съ своей замужней богатой сестрой, что очень понятно.
— Она мнѣ этого не говорила; напротивъ, еще вчера она со слезами признавалась, что рада жить со мной хотя бы и на чердакѣ. Она за меня душу свою закабалитъ.
— Да кто вамъ сказалъ это? воскликнула Глаша, теряя небольшой запасъ своего терпѣнія.
— Кто? Конечно, она сама, да, сама, и такъ настойчиво плакала!
— Она и не того наскажетъ: у ней языкъ хорошо повѣшенъ, а что она плакала, то это ничего не значитъ: у ней глаза на мокромъ мѣстѣ.
— Какъ? Что такое? Какъ ты сказала? Я даже хорошенько не пойму.
— Это значитъ — плачетъ легко и обо всемъ и при всякомъ случаѣ.
— Фи, Глаша! Я не хочу слышать такихъ выраженій, это такъ вульгарно! Вотъ что значитъ бѣгать по кладовымъ и кухнямъ.
— Какія кладовыя у насъ? Теперь у насъ просто чуланъ, — сказала Глаша насмѣшливо (она была сердита). — И кто же будетъ бѣгать, если я не пойду?
— Мало ли кто? Та же Марѳа; я упрошу ее остаться. Отдай ключи Марѳѣ.
Но Марѳа стояла уже въ дверяхъ, важная, чинная, сложивъ руки на почтенныхъ размѣровъ животѣ.
— Нѣтъ ужъ, ваше превосходительство, дорогая моя барыня, увольте вы меня! Изволите знать: служила я вамъ вѣрой и правдой годы и годы, а теперь господа молодые, порядки новые!..
— Я одна здѣсь госпожа, — сказала Серафима Павловна, — и порядки мои прежніе, только денегъ мало послѣ… послѣ… моихъ несчастій. Злые люди обобрали насъ.
— Истинно обобрали; искони такъ-то: останется вдова беззащитная, малолѣтки дѣтки — опекуны и пользуются.
Глаша вспыхнула.
— Не смѣйте говорить такъ! воскликнула она: — Какъ вы осмѣливаетесь оскорблять друзей нашихъ?
— Глаша, — сказала раздражительно Серафима Павловна, — не осмѣливайся кричать такъ на моихъ довѣренныхъ людей, вѣрныхъ моихъ слугъ.
