Я очень близорук. Чтобы видеть зрителей, их улыбки, я должен носить очки или пенсне. Но при первых же выступлениях я почувствовал, что очки мешают мне, они делают меня слишком серьезным, лишают легкости, некоторой дозы легкомыслия, если хотите. Примите во внимание, что в те времена, когда я начал конферировать, и дети очков не носили, и ни одна хорошенькая женщина ни за что очков не надела бы, а на человека в черных очках на улице оборачивались: принимали за сыщика или за шпиона! А такие кривые жабьи очки, которые теперь носят некоторые женщины, тогда могли бы послужить поводом к разводу! Так что очки мешали мне, а без очков я не видел. Попробовал я вдеть в один глаз стеклышко от очков — чудесно! И вижу все, и появилось что-то такое фрачное, театральное! И заказал я себе монокль, круглое стеклышко моего номера. Вставил в глаз — держится! Покачал головой — не падает! И стал монокль необходимой частью моего сценического туалета с 1909 по 1926 год.
В 20-е годы в Англии премьер-министром был Чемберлен, злейший враг советского народа. На всех карикатурах и плакатах его рисовали с моноклем, часто увеличенным для броскости рисунка. Да и других буржуев, «героев» Антанты, военных и штатских, изображали с моноклями, так что это стеклышко стало почти эмблемой контрреволюции. А мне это в голову не приходило, и я продолжал появляться на сцене с моноклем.
В 1926 году в Харькове был организован какой-то грандиозный концерт, на который пригласили артистов из Москвы.
Когда я, представляя Валерию Владимировну Барсову, сказал что-то смешное, вдруг с галерки послышался молодой задорный голос:
— Браво, Чемберленчик!
И раздался общий смех. Но это уже смеялись не остроте Алексеева, а подняли на смех самого Алексеева! Вот что бывает, когда хотя бы в мелочи теряешь в театре ощущение времени, эпохи!
Конечно, в этот же день монокль был сдан в архив.
А через некоторое время произошел такой случай. Приехали мы на какой-то большой завод. Идет совещание. Человек восемьсот — тысяча рабочих и эстрада с президиумом — это маленький островок в необъятном будущем цехе. Я иду послушать, о чем говорят, кое-что интересное для себя подхватил — есть с чего начать, но акустика отвратительная, так что иду за кулисы в кислом настроении, а тут еще входит молодой парень и говорит:
— Товарищ Алексеев, у нас здесь сегодня Михаил Иванович Калинин, он хочет послушать концерт, а времени у него мало, так уж вы поменьше…
Я чтоб поменьше? О-о-о!.. Я, значит, самое неинтересное? Что ж, пожалуйста… Начинаю концерт, говорю несколько официальных слов и ухожу. И так все отделение.
Наступает антракт. Опять приходит тот же парень (он оказался членом заводского комитета).
— Товарищ Алексеев! Что ж вы так? Мы Михаилу Ивановичу говорили, что и концерт у нас интересный и конферирует Алексеев, забавно будет, а вы ничегошеньки…
— А вы же просили поменьше.
— Да нет, это я потому, что он торопился…
— Как же я могу отнимать время у…
— Да нет! Раз уж он остался, так вы давайте! Давайте!
«Ах так, думаю, пожалуйста!» И, что называется, взял второе отделение на себя (почти как нынешние конферансье!). Концерт закончился, собираемся уходить. Входит с широченной улыбкой наш знакомый завкомец.
— Товарищи! Михаил Иванович просил поблагодарить вас за концерт. Очень понравился. А вот вы, товарищ Алексеев (я насторожился)… Наши говорят: «Вид у него (это про меня) какой-то… и одет не по-сегодняшнему… а здорово с рабочими разговаривает, как свой».
— Это что же? Как понять? Хвалили меня или ругали?
— А уж понимайте, как понимаете! До свиданья!
В этот день и фрак был сдан в архив.
Впрочем, еще один раз — последний в моей жизни — я появился на сцене во фраке. Театр эстрады, водевиль «Переодетый жених». Цитирую кусочек из рецензии И. Черейского, не очень лестной для спектакля, но очень лестной для актеров (в частности, для Алексеева):
«Приятным событием на этот раз оказался «дебют» одного из старейших артистов эстрады, конферансье А. Алексеева. Созданный им буквально «из ничего», почти при полном отсутствии текста образ «хранителя водевильных традиций» трогает своей естественностью, изяществом и подлинно водевильной непринужденностью».
Но… Но, дорогой читатель, если бы я сегодня еще выступал на эстраде, то, вероятно, нет, наверняка выступал бы во фраке! Потому что, если в 1928—1930 годах человек во фраке был «одет не по-сегодняшнему», а еще раньше, в 1918—1920 годах, парень, надевший галстук, был «одет не по-сегодняшнему», то в наши дни человек, небрежно одетый на сцене, «одет не по-сегодняшнему»!
