— Если вам не подходит, я могу уйти…
— Да нет уж, раз пришли, чего там… (со вздохом) объявляйте.
В первый момент это меня обозлило, расстроило, но потом я взял себя в руки и «назло ему» провел концерт в хорошем темпе и весело.
Подходит ко мне «комендант». Смеется.
— Послушай, конферансе, чего ж ты к нам раньше не приезжал? А?!
А растеряйся я от злости, опять был бы провал и «комендант» оказался бы правым: «за это столько денег?»
А был и такой случай, когда провал помог мне. Я уже рассказал о том, что во время первой империалистической войны артисты организовали общество «Артист — воину», давали концерты, спектакли, собирали деньги на подарки солдатам. В 1916 году я по дороге на юг заехал на два дня в Москву, и меня попросили провести такой концерт в помещении, где сейчас Театр имени Пушкина.
Очень волновался, проклинал себя, что согласился, ведь никогда в Москве не выступал, никто меня не знает. Как начать? Выхожу за занавес, начинаю говорить и… (вся авансцена была покрыта скользким сукном) проваливаюсь в суфлерскую будку, весь, только голова осталась на сцене. Подтянулся! Выбрался! Отряхнулся! И говорю:
— Не везет! В первый раз в жизни выступаю в Москве… и провалился!
Смех, аплодисменты — контакт установлен, я спасен!
А потом актеры (скептики) спрашивали: «Это вы нарочно?»
А?! Представляете себе?! Шлепнуться! Провалиться!! Едва удержаться! И все это для того, чтобы озадачить зрителя!
А я любил иногда озадачить аудиторию, ввести ее в заблуждение. В 1939 году чествовали мы Владимира Ивановича Немировича-Данченко в связи с двадцатилетием его музыкального театра. На сцене представители всей театральной Москвы. Адрес, который читала, если не ошибаюсь, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, заканчивался разными пожеланиями и среди них, конечно, «еще много-много лет плодотворной работы». При этих словах Владимир Иванович, человек тонкого юмора, вынул из кармана паспорт, показал, улыбнулся и пожал плечами: куда, мол, мне еще много-много лет! (Кстати, этот «экспромт» был покрыт аплодисментами.)
Потом все перешли в партер, только я остался на просцениуме вести концерт. Еще раз поздравив Владимира Ивановича уже от себя лично, я продолжал:
— Тут говорили про вас, Владимир Иванович, что вы умели тонко распознавать в людях талант. Конечно, это верно… Но я знаю случаи, когда вы ошибались в людях…
В партере начинают переглядываться: что-то Алексеев бестактное говорит… А я продолжаю:
— Я знаю одного артиста… Человек довольно способный, занимает положение в театре, публика его любит, а вы его выгнали из театра…
В партере нервничают, становится неловко… Глаза у всех опущены в землю.
— Кто это? — спрашивает удивленный Владимир Иванович.
Пауза… И я с наивным видом говорю:
— Я.
— Где? Когда?
— В 1906 году. Во время гастролей Художественного театра в Берлине ваш администратор обратился ко мне — я был председателем правления русской студенческой библиотеки — с просьбой прислать группу студентов для массовой сцены в «Царе Федоре Иоанновиче». Я привел несколько человек и сам, конечно, заявился. Вы, лично вы, всех приняли, меня одного прогнали! Ростом не вышел для боярина!
Был общий смех и радость оттого, что назревающая бестактность оказалась не бестактностью, а шуткой.
Смертный грех, в котором порой обвиняют конферансье, — мелкотемье. А я не согласен! Не за мелкотемье надо корить, а за однотемье. Одно время злобой дня было отсутствие безразмерных носков, и все конферансье влачили эти носки из концерта в концерт до полного износа. Вот с таким
Вот как было! И хорошо, что теперь конферансье не только может, но должен бичевать виноватых в том, что где-то неуютно, кто-то невежлив, кто-то нагл! Хорошо, что можно (нужно!) смеяться над тем, кто не приготовил парню, идущему на свидание, красивых носков и по моде сшитого костюма!
Но нехорошо, когда все кидаются на одного; пусть один — на одного, другой — на другого… И пусть при этом задумываются над тем, что за малыми неурядицами скрываются большие проблемы. А не то получится… не
