Один из злейших врагов юмора — пошлость. Правда, эта дама своим присутствием отнюдь не украшает и другие виды искусства, но в юморе она особенно заметна и удачнее всего компрометирует его. К несчастью, у нас часто словом «пошлость» подменяют другие понятия. И слова «цинизм», «неприлично» мы слишком щедро бросаем там, где сама тема, тон насмешки извиняют некоторую фривольность. «Что красиво, то и морально, — вот и все, больше ничего. Поэзия, как солнце, золотит навоз. Тем хуже для тех, кто этого не видит». Это из письма Флобера Мопассану 19 февраля 1880 года по поводу привлечения его к суду «за оскорбление нравов и общественной морали».
И совсем иной план: Шолохов не боится смеяться над «неприличием» Щукаря, над его поступками и цитировать его «несалонные» словечки, а Щукарь стал любимым персонажем чтецов и рассказчиков на эстраде.
Застраховавшись такими авторитетами, как Флобер, Мопассан и Шолохов, я хочу рассказать вам об одном моем «неприличном» конферансе.
Те из вас, моих читателей, кто постарше, помнят, наверное, такую одиозную для советских людей фамилию: фон Папен. Пакостил он нам сколько мог, будучи рейхсканцлером в Германии, и продолжал свои козни, став гитлеровским послом в Турции.
В предвоенные годы на одном из собраний представителей общественности в Колонном зале, где присутствовали руководящие деятели страны, несколько ораторов энергично, резко возмущались гнусной провокацией фон Папена, в результате которой в Турции были арестованы два сотрудника нашего посольства. После собрания — концерт. Вслед за выступлением Антонины Васильевны Неждановой, которая имела огромный успех, я говорил о высоком уровне нашего искусства, потом перешел к достижениям, о которых говорилось на собрании, и закончил словами:
— Кто же нам помешает и дальше идти вперед? Неужели разные фон папены? Нет! Пошлем мы этих фонпапенов к фонмаменам и будем продолжать свое дело!
Что? Неужели нельзя? Неприлично? Цинично? А мне казалось и кажется, что это именно тот цинизм, о котором говорил Дени Дидро: что он, глупый и неприемлемый в обществе, на сцене восхитителен.
Как много их, кому я когда-то говорил Митя, Мотя, Игорек, Додик, Верочка, а они меня по имени-отчеству… Помню, как они трепетали в круглой комнате перед выступлением в Колонном зале и в каморке за кулисами Большого зала Консерватории. Да, это было для них, молодых, честью — выступать там. А нынче? Теперь они делают честь и Колонному, и Консерватории, и Карнеги-холлу, и Монреальскому дворцу искусств.
И я стал прибавлять к Додику Федоровича, к Верочке Георгиевну, к Игорьку Владимировича. Нет-нет, не думайте, я и сегодня с ними в самых лучших, дружеских отношениях, но если тридцать пять и двадцать — разница огромная, то когда одному недавно за восемьдесят, а другому давно за шестьдесят — разница стирается; и те и другие, «оптимально» выражаясь, пожилые люди (с чем их не поздравляю).
Вот я и расскажу вам историю с этими именами-отчествами, которая чуть-чуть не окончилась для меня конфузом.
Дмитрию Яковлевичу Покрассу семьдесят лет. В Центральном Доме работников искусств празднуется его юбилей. Идут и идут, поздравляют и поздравляют делегации, представители, сослуживцы когдатошние и теперешние, друзья, шефы и подшефные, начальство и подчиненные. Адреса в папках, поздравления устные, торжественные, лирические и шуточные… А представители одной организации с пафосом объявляют, что премируют композитора… месячным окладом! И по залу прошел смешок: уж очень не вяжутся друг с другом поэтичное «композитор» с прозаическим «месячный оклад»!
А кульминация торжественности была, когда генералы, представители Советской Армии, поздравили юбиляра и вручили ему генеральский кортик.
Но вот председатель объявляет:
— Делегация от Центрального Дома работников искусств: Ирма Петровна Яунзем, Леонид Осипович Утесов и Алексей Григорьевич Алексеев.
Мы выходим, и я начинаю:
— Многоуважаемый Дмитрий Яковлевич! Правление ЦДРИ поручило нам…
Но тут юбиляр срывается с места, подходит к микрофону и своим раскатистым ррррр заявляет:
— Прррошу лишить слова этого орррраторрра!
Что-о-о? Общее недоумение… растерянность… А уж я…
А он повторяет:
— Прошу лишить слова этого орраторра… (тяжелая пауза), если он будет говорить мне «Дмитрий Яковлевич», а не «Митя»!
Конечно, в зале веселый смех, и я почувствовал — общие торжественные слова уже не годятся, публика переговаривается, хохочет, ждет, как я выкарабкаюсь из этого положения…
Это меня подстегнуло, проснулся во мне прежний конферансье-экспромтист, и я повел разговор в совсем иной тональности.
— Позвольте, — обратился я к Покрассу, — сейчас я лицо официальное! Нам поручили сказать вам от имени Правления Центрального Дома работников искусств лирические, вдохновенные слова и (тут у меня почувствовалась слеза в голосе) и… и премировать вас полумесячным окладом.
Взрыв смеха, можно продолжать в этом духе.
