Дальше Расплюев рассказывает Федору, как Кречинский обманул ростовщика, заложив простой камень вместо бриллианта. И тут Давыдов — Расплюев распоясывается: он не рассказывает, он
«Ф е д о р. Когда обещал, так хорошо. Хохлы говорят: обещал пан кожух дать, так и слово его тепле».
Но Давыдов отталкивает эту насмешку Федора: он и сам в глубине души не верит мошеннику Кречинскому, а Федор усиливает его тревогу.
«Что-о-о?..» — растерянно бормочет, почти скулит Расплюев, он как бы просит Федора взять свои слова обратно: «Откуда ты сыскал эту поговорку? Обещал, разумеется, обещал».
Входит Кречинский. Он отлично пообедал, он шутит, и Расплюев тоже расцветает. Воспоминания о прежней сытой и веселой жизни пробуждаются в нем.
Ах, как тонко рисовал Владимир Николаевич в маленьком моноложке психологию этого приживалы! Он переживал, смаковал блюда, захлебывался от восторга и демонстрировал свое хамское поведение в ресторане:
«Вхожу этак, знаете, сел посреди дивана… давай ухи; расстегаев, говорю, два; поросенка в его неприкосновенности! Себе-то не верю: я, мол, или не я?.. Подали уху единственную: янтари этак так и разгуливают…»
Ну, а рассказать о сцене между Муромским и Расплюевым — Давыдовым нельзя, невозможно. Сцену эту, написанную на грани шаржа, когда Расплюев нагло лжет в глаза Муромскому, не стесняясь, открыто: «фыркает в чашку», «хохочет», получает удовольствие от того, что «земля хлеба не дает», — сцену эту почти всегда так и играют — комикуют.
Не-ет! Давыдов был важен, солиден, богат, хозяйствен, даже покровительствен, и только его «а парте», реплики для себя, были наполнены юмором, радостью от того, что и он умеет «оболванить» человека. В первых репликах он еще робок, он еще не нашел нужного тона, он почти выдает себя. Но точный в своем мастерстве Давыдов и тут шел по автору. После реплики: «Ах, была — не была» — он уже находит и тон, и слова, и лжет вдохновенно, радостно, смеется, хохочет, а к концу даже учит уму-разуму не только Муромского, но и всю английскую нацию, и это звучит вполне естественно: такой солидный и, очевидно, образованный человек!
Один недостаток был в этой сцене: зрители так хохотали, что некоторые реплики пропадали, несмотря на старания актеров выдерживать паузы.
Но вот все раскрылось, сорвалось. На сцене паника. Кречинский уничтожен, все взволнованы, и зритель тоже. Настроение трагическое. Чем все кончится? Но автор… Недаром это комедия! Автор не боится прервать драматизм момента комическим элементом. И Давыдов (как всегда, по автору, вслед за автором) опять — почти буффонный комик.
«П о л и ц е й с к и й ч и н о в н и к
Р а с п л ю е в
Он умоляюще смотрит на Кречинского, но встречает холодный, жесткий взгляд и беспомощно лепечет: «Я… у… у… ме… ня… нет фамилии… я так… без фамилии».
Так «совершенно потеряться», как терялся Давыдов, нельзя! Владимир Николаевич превращался в бескостный мешок… Язык заполнял весь рот… Разум, воля, руки, ноги — все отказывалось служить, все было парализовано… После первого бормотания Кречинский смотрит ему в глаза, словно говоря: от меня помощи не жди и молчи! И, убедившись в этом окончательно, Давыдов — Расплюев пускается на последнюю хитрость погибающего: Владимир Николаевич делал шаг к полицейскому чиновнику и так наивно, с такой беспредельной убедительностью, не понимая, как можно не поверить ему, говорил: «Да помилуйте, когда я без фамилии», — как будто это обыкновенная вещь — разгуливать по свету без фамилии!
Опять взрыв хохота, затихающего и вновь взрывающегося, — играть нельзя, но и ждать нельзя… К счастью, по пьесе «полицейский чиновник отходит к другой группе и говорит тихо с Муромским», а Бек кричит без конца одни и те же слова. Наконец тишина водворяется. Давыдов стоит, сложа руки на животе с таким видом, будто и он и Расплюев тут ни при чем: Расплюев не крал, а Давыдов не заставлял публику корчиться от смеха.
