«Дорогой Алексей Григорьевич! В Ваших мемуарах, которые Вы мне любезно дали прочитать в рукописи, есть описание одной из Ваших пародий на театральные стили 20-х годов — «Женитьба» Гоголя а-ля Мейерхольд.
Разрешите добавить к Вашим воспоминаниям один эпизод, оставшийся в памяти у меня с 1922 года и, как мне кажется, являющийся своеобразным продолжением Ваших мемуаров. Дело в том, что в те времена я (в очень еще юном возрасте) служил в системе Государственных высших режиссерских мастерских (сокращенное название ГВЫРМ), которые возглавлял Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Занимал я должность одного из администраторов, но по работе почти ежедневно встречался с шефом Мастерских (или «Мастером», как мы тогда его называли и в глаза и за глаза).
Так вот, увидев на сцене «Джимми» Вашу пародию, я на другой день при встрече сообщил Мейерхольду:
— Вы знаете? В «Кривом Джимми» идет пародия на Вас. И на сцене стоят ящики-клетки с живыми курами…
Что же ответил Мейерхольд? А вот:
— Черт! Опередили меня!
Так вот и сказал. И ведь действительно: как Вы правильно отметили в Ваших записках, в следующей его постановке, «Лесе» Островского, фигурировали на сцене живые голуби.
Итак, разрешите мне этими строками засвидетельствовать правдивость и своеобразие эпизода с пародией Вашей на Мейерхольда в театре «Кривой Джимми».
Создатель Камерного театра Александр Яковлевич Таиров был блестящим и очень своеобразным режиссером. Для спектаклей его театра были характерны фантастичность костюмов, напевность речи и вычурность жеста актеров, словом, подчеркнутая, нарочитая театральность. Все это мы в нашей пародии сгустили.
Подколесин в виде египетского жреца сидел, поджав ноги, на высоченной тумбе и читал монолог под звуки музыкальной какофонии.
Выходил Степан в костюме Пьеро и, подвывая, менял одну позу, ничего общего не имеющую с текстом, на другую, столь же алогичную, они в превыспренних тонах говорили о фраке, сукне, о петлях и других обыденных вещах так, как будто происходило какое-то таинственное жреческое действо.
Показывали мы эту пародию вслед за пародией на Мейерхольда и по реакции зрительного зала видели, что не только неискушенный зритель, но и эстеты и формалисты всем нутром чувствовали, как хорош… Гоголь как Гоголь, а не Гоголь сквозь призму…
Самой буффонной пьесой оказалась «Женитьба» в глухой провинции». Теперь это должно казаться невероятным шаржем, но тогда… Тогда в небольших городишках еще процветали халтурные театры, о которых вы можете прочитать во многих театральных мемуарах. И то, что мы играли, было почти фотографическим снимком с такого театра и находило живой отклик у зрителя. Недаром Поль потом еще много лет играл эту сцену в концертах. А однажды я был в Доме кино, и вот после нескольких номеров концерта объявили артистов Театра сатиры Лепко, Менглета и Тусузова. Смотрю, они играют… нашу «Женитьбу» в глухой провинции»! Через сорок лет! И публика хохотала.
В этой пародии главную роль играл не Подколесин и не Степан, а суфлер. Посреди сцены стоял диван, около него — почему-то пальма в горшке. На диване сидел Подколесин, устремив взор в суфлерскую будку, и слово в слово повторял текст за суфлером, а не расслышав, уголком рта переспрашивал — и перевирал. Затем выходил Степан. Курихин уморительно играл нахального, беззастенчивого актера, которому море по колено.
И вот начинался диалог!
«С у ф л е р. Не приходила сваха?
П о д к о л е с и н
С у ф л е р. Это вопрос! Вы его спрашиваете!
П о д к о л е с и н. Вопросик имею к тебе! Не приходила сваха?
С т е п а н. Да, приходила.
С у ф л е р
