Пока он служил на флоте, в редкие семейные вечера, когда мы собирались вместе, я всё время пыталась обратить на себя его внимание. Каким образом? Нет, я не закатывала истерики и не капризничала. Я ставила посреди комнаты стул, вставала на него, чтобы казаться выше и заметнее, и начинала читать стихи или петь песни, либо ставила пластинку в проигрывателе и принималась танцевать, кружась по комнате, размахивая руками, как птица. И папа всегда с удовольствием слушал мои выступления и наблюдал танцы. Улыбался. Аплодировал. Его глаза сразу загорались интересом. Всегда.
Нет, причинил мне эту боль не он. Мне было шесть лет. У меня тогда только что родился брат и почти всё внимание мамы, конечно, переместилось на него. Но это я могла спокойно воспринимать, хотя и ревновала. Потому что мама объяснила мне – она по-прежнему меня любит, ничуть не меньше, чем раньше. Но брат маленький и требует много внимания и заботы. Она будет уделять внимание и мне по мере возможности. А я, как старшая сестра вместо того, чтобы ревновать должна помогать ей заботиться о нем. Тем более, что она в этом городе одна, без родственников, и ей некому помочь. И я помогала тем, что могла делать в свои шесть лет.
В тот вечер, папа приехал на очередную короткую побывку между вахтами. Я, помогая маме, гладила пелёнки брата. Гладила и наблюдала, как папа с удовольствием возится со своим новорожденным сыном, тискает и целует его. Мне стало очень обидно, тоскливо, во мне взыграла ревность и, сама не понимая тогда зачем, я поставила горячий утюг на свою правую ладонь. … Ожог. Громкий крик боли.
Весь оставшийся вечер и ещё пол ночи отец обнимал свою плачущую дочь. Очень осторожно мазал вздувшиеся на пальцах волдыри какой-то мазью, нежно-нежно дул на них, чтобы немного унять мою боль, и шептал: «Тише, тише! Не плачь, моя девочка! Всё хорошо! Это пройдет!»
Поднимаю правую руку и вглядываюсь в потускневшие от времени, едва заметные шрамы от ожога на указательном и среднем пальцах: «печать», оставшаяся навсегда снаружи на моём теле и глубокий шрам оставшийся глубоко внутри, … на сердце.
Я иду по набережной этого маленького курортного посёлка, который так люблю, и вот сейчас, наконец, с такой кристально ясной, как откровение, силой понимаю, что не просто так пришла сама три дня назад в объятия этого мужчины и почему мне всё время мерещился исходящий от моего сёрфера запах моря.
Когда мне было семь, масштабные сокращения армии и флота в стране затронули и моего отца. Его сократили, не дав дослужиться до пенсии всего несколько лет. Мы переехали в Москву, к его матери в трехкомнатную квартиру. Но в Москве всё пошло наперекосяк. Он пытался устроиться в этом новом для него мире, но не мог и очень тосковал по той жизни в плаваниях по морям и океанам. По той обстановке военного порядка и товарищества в команде. И он начал пить. Нет, он не пил постоянно первые годы. Но, постепенно, по мере того как у него всё больше не ладились дела с работой и самореализацией «на суше», стал чаще и чаще прикладываться к пиву, пока это не вошло в постоянную привычку. Иначе он не мог расслабиться и сбросить напряжение.
Я видела, как недовольна этим мама, как они всё чаще ругаются, как она несёт семью на своих хрупких женских плечах в долгих перерывах между работами отца. Нашу семью штормило. И этот шторм, конечно же, накрывал своими волнами и нас с братом. В глазах отца мы всё делали неправильно и были неблагодарными. Он постоянно цеплялся к нам, а когда бывал пьяный – выносил своими придирками мозги и знатно трепал нервы.
