Весной 1879 года Павел Павлович вышел из Кавалергардского полка. В тосте за покидающего полк Дягилева начальник дивизии граф А. И. Мусин-Пушкин назвал его «человеком без интриги». Тем временем генерал П. Д. Паренсов был назначен военным министром Болгарского княжества и намеревался вскоре вызвать туда Дягилева начальником кавалерии. Почему-то у Павла Павловича сердце не лежало к Болгарии, и он с облегчением вздохнул, узнав, что кавалерии там ещё не существовало. Когда же речь зашла о месте заведующего двором болгарского князя Александра I Батгенбергского, племянника императрицы Марии Александровны, то Дягилев и вовсе отказался, заявив: «Лучше пойду в городовые, чем старшим лакеем».
Строя планы покинуть Санкт-Петербург, Дягилевы думали прежде всего о Перми, как месте обетованном. Очевидно, к началу лета было принято окончательное решение о переезде в Пермскую губернию. Елена Валерьяновна радовалась за детей — природные и климатические условия Урала пойдут им только на пользу. Уральский климат пусть порой и суровый, но по сравнению с петербургским более благоприятствует здоровью детей. Думая о семилетием Серёже, Елена Валерьяновна с удовольствием вспомнила слова доктора Термена о том, что «после семи лет корни жизни в нём очень окрепнут». Этот давний прогноз, внушавший оптимизм, стал добрым знаком и для предстоящего переезда Дягилевых в Прикамье.
— Вот послушай, Поленька, что писал Мельников-Печерский, — сказала Елена Валерьяновна, держа в руках старый номер журнала «Отечественные записки», и стала зачитывать вслух: — «При первом взгляде на Пермскую губернию я заметил, что жители её более, нежели прочей России, сохранили в себе русского духа. Они гостеприимны, радушны: всё русское, вытесненное в других местах обстоятельствами и временем, здесь господствует во всей силе, во всей красоте старины заповедной…» А ещё такие слова у него: «Что ни говорите, а ведь Пермь на матушке Святой Руси; ведь не последняя же она спица в колеснице».
Покинув столичный Петербург, Павел Павлович с женой, тремя сыновьями, гувернанткой, няней, девушкой-прислугой и лакеем переселился в конце августа 1879 года на пермские земли. Первый год они жили в Бикбарде, в старом деревянном доме с балконом и ротондой. На зиму вместе с ними остался папаша, поселившийся в двухэтажном кирпичном доме, а также служивший здесь мировым судьёй брат Иван. Приезжавшие на летние каникулы к деду и отцу сыновья Ивана Павловича учились в гимназии, а в Перми жили с семьёй младшего брата Николая, товарища прокурора Пермского окружного суда. На следующий год братец Кокушка получит назначение в Киев, и общение с ним будет случаться довольно редко. Но с Иваном, который жил в Бикбарде в собственном доме, у присоединившейся семьи Дягилевых складывались очень близкие отношения. Они постоянно встречались и много музицировали.
В один из вечеров братья со смехом вспоминали о том, как лет десять назад «кавалергардский Юлий Цезарь» гостил у отца в Бикбарде. Некоторые бытовые подробности бикбардинской повседневной жизни того времени были изложены в письме папаши к дочери Анне Философовой: «После обеда, под устарелый тон пермского флигеля [фортепиано], знакомый вам по детству, производится оперное представление, не ограничиваясь исполнением одних арий, куплетов и трогательных романсов. Иван Павлович, со своей стороны, добавляет представление выражением в лицах местных напевов Пермской губернии, со всеми происшествиями рекрутских наборов. После чая, весьма позднего, не встав из-за стола, оканчивается день на садовом балконе, при уничтожении дынь и арбузов, с ловлением летучих мышей…»
Елена Валерьяновна не сразу нашла взаимопонимание с папашей. До некоторых пор у неё сохранялось «известное предубеждение», основанное на рассказах о его странностях. И тут ей вспомнилась услышанная как-то от мужниной родни действительно странная и одновременно смешная давняя история конца 1830-х годов — то ли быль, а то ли небыль, — которую позже любил пересказывать и Сергей Дягилев: «Мой дедушка так ненавидел первые поезда, что приказал везти его в карете по полотну железнодорожного пути и сгонять эти чудовищные поезда с дороги». Иногда Елене Валерьяновне даже казалось, что Павел Дмитриевич «как будто недоверчиво присматривается» к ней и «всячески испытывает» её. Но в эту зиму от их взаимной настороженности не осталось и следа. «Понемногу и с ним устанавливаются всё более и более тёплые отношения. Мы с ним начинаем беседовать, и между нами возникает глубокая привязанность, возраставшая и укреплявшаяся до конца, а после него превратившаяся у меня в благоговейную память», — сообщала Елена Валерьяновна.
