Местные продолжали изумленно пялиться на Шакала, повторяя слова, что произнес первый. Лучники на холме повернулись к ним и начали собираться вокруг. Один из них схватил копье, которое Шакал извлек из своего тела, и, благоговейно вознеся, вскинул его над головой.
– Ва гара Аттукхан! – крикнул он, и его сородичи издали победоносный клич.
Зов был услышан, и башня огласилась уньярским песнопением.
Шакал посмотрел на Зирко.
– Что они говорят?
– Они приветствуют тебя, – ответил жрец. – Они теперь знают, кто ты.
– А кто он? – спросил Овес. На его лице отразилось замешательство, в котором пребывал и сам Шакал.
– Рука Аттукхана, – ответил Зирко торжественно, с легкой довольной улыбкой.
Шакал устало огляделся по сторонам. Всюду были радостные лица уньяр – людей, которые, думал он, никогда не улыбаются. Все голоса звучали восторженно, все руки были воздеты к небу. Как бы они ни были изнурены этой кровавой ночью, какое бы отчаяние от понесенных потерь ни переполняло их сердца – все это скрылось, когда они кричали похвалы Шакалу на языке, который он не понимал.
– Ва! Гара! АТТУКХАН!
– Ва! ГАРА! АТТУКХАН!
– Ва! ГАРА! АТТУКХАН!
Утро пронизывал дождь – редкий, почти бесшумно падающий на крышу кораля. Едва заметные капли наполняли воздух прохладой, которая, казалось, вливалась в погребальную песнь уньяр.
Шакал сидел и слушал их голоса, которые доносил к нему влажный ветерок. Местные, их сейчас не было видно, хоронили своих умерших: воинов они закапывали в холм Стравы, а женщин и детей вверяли семейным курганам. Полуорков не пригласили и отказались от их помощи. Им предоставили пищу и кров, но Шакал, в отличие от остальных, не мог уснуть. Рядом, несмотря на пение, мирно храпел Овес, накрыв голову спальным мешком. Даже Кул’хуун спал, усевшись в углу кораля. Красный Коготь долго ворочался, потом вышел на негнущихся ногах помочиться под дождем и мигом вернулся под одеяло. Первым проснулся Кремень – он вышел из кораля, допивая молоко из кувшина.
Шакалу не терпелось сесть в седло, но Очажку нужно было отдохнуть как следует. Свин лежал, свернувшись калачиком под низкой крышей в лошадином загоне вместе с остальными варварами. Кремень хрипло выругался, когда обнаружил, что Уродище вытолкал его свина из-под укрытия. Пузатый трикрат недовольно оседлал своего промокшего зверя и, не попрощавшись, поспешил уехать прочь. Овес, не открывая глаз, широко улыбнулся и вернулся к своему сну.
Шакал только ухмыльнулся, наблюдая за тихим отъездом угрюмого ездока из Мараных. Копытные обычно так и поступали после Стравы. Приходишь, сражаешься, а потом, если выжил, то считай: долг исполнен. Теперь, в зависимости от числа посвященных у Мараных, Кремень не появится здесь на Предательской луне еще несколько лет. Шакал ему завидовал.
Пение продолжалось. Поперек неба, за сплошными серыми дождевыми облаками протянулась полоса солнечного света. К полудню погребение окончилось, но дождь не прекращался, смывая день за собой. В глубине кораля зашевелились Хват и Дуболом. Тогда Шакал заметил, что Овес уже проснулся. Он лежал на спине, повернув голову и устремив взгляд на ребра Шакала.
– Смотрю, уже все затянулось, – тихо проговорил большой трикрат.
Шакал, подняв руку, посмотрел туда, где его пронзило кентаврское копье. И хотя оно вошло глубоко, сейчас он не чувствовал никакой боли. На коже осталась только неровная морщинка.
Овес сел, протяжно, хрипло выдохнул и покачал головой, без слов изложив литанию своих мыслей.
– Нужно седлать свинов, – сказал Шакал, протягивая ему последнюю горбушку хлеба.
– В Горнило? – спросил Овес с набитым ртом.
Шакал кивнул.
– Я хотел предупредить Блажку о Месителе и собираюсь сделать это.
Сейчас, вероятно, было слишком поздно, но этого он не стал говорить.
Но этот страх высказал Овес:
– Меситель за это время мог уже прийти и уйти, брат.
Взгляд трикрата отражал то, что они оба знали, но не желали произносить вслух. Меситель был способен убить всех в Горниле, а в Предательскую луну там прятались и жители Отрадной. Берил. Колючка. Нежка. Сироты. Никто из них не был защищен от болотника.
Единственным, кто мог противостоять Месителю, был Штукарь, но вера в чародея представлялась Шакалу палкой о двух концах.
– Я должен сам убедиться, – заявил Шакал. – И ты тоже.
Стиснутые челюсти Овса под густой бородой означали его согласие. Одновременно поднявшись, они принялись собирать вещи.
– Д’хубэст мар куул.
Шакал глянул на Кул’хууна и увидел, что тот тоже проснулся. Дикарь, прищурившись, смотрел через кораль. Шакал проследил за его взглядом и увидел, что к ним по дождю приближается Зирко. Верховный жрец шел один, вид у него был усталый. Очутившись под навесом, полурослик вытер лицо и поднял глаза.
– Полагаю, вам удалось отдохнуть? – спросил он у полуорков.
– Удалось, благодарим, – ответил Хват, делая шаг вперед. – Как там Каирн с Пыльником?
