– Быть может, когда-нибудь Овес и станет вождем, – прошипел Шакал в ответ, – но это случится потому, что он захочет раздавить вас каблуком, отомстить за убийство друга, а не потому, что вы подманивали его, как собаку, обещая больше мяса.
– Прекрасно, – ответил Ваятель, его улыбка вновь стала злорадной. – Не хочешь думать о себе, так подумай об эльфийке. Что, по-твоему, с ней случится, когда ты умрешь? Иди в кочевые, и, даю тебе слово, можешь взять ее с собой, ехать куда пожелаешь. Останешься здесь и умрешь со своей гордостью – клянусь всеми богами, что жаждут кровопролития, я отдам эту дырку Хорьку.
Увидев реакцию Шакала, Ваятель улыбнулся шире, обнажая пожелтевшие зубы.
– Ты же знаешь, кем Скабрезы были до войны, да, Шакал? Они были постельными рабами, грязными жеребцами, которые были призваны удовлетворять извращенные вкусы гиспартской знати. И не только женщин. Хорек маловат, чтобы это помнить, но наследие Скабрезов всегда привлекало всяких выродков. Он будет пользовать ее так, что даже орк проблюется, и тогда все, что с ней делал Меситель, покажется ей нежным отцовским поцелуем. Готов поспорить, он даже позволит нам всем смотреть, чтобы разделить удовольствие.
Шакал не был связан – его не держали ни веревки, ни цепи. Он с легкостью мог вытащить топор и разрубить вождю череп. И руки у него горели от желания это сделать. Черт, да он мог протянуть их и задушить старика, переломить его покрытую волдырями шею, прежде чем остальные успеют шелохнуться. Но в этой комнате у него было слишком мало друзей, чтобы пережить последствия. Даже Гвоздь не оправдал бы убийство. Это было против устава. И Шакал просто уничтожил бы Ублюдков, если бы убил сейчас вождя. У них не оставалось никого, кто обладал бы достаточной силой, чтобы вывести копыто из грядущего хаоса. Тем более когда Овес лежит с трещиной в черепе. Шакал не хотел, чтобы его запомнили как неудавшегося претендента, который предательски убил вождя и привел Серых ублюдков к падению. И более того – он не мог бросить Синицу. Он мог умереть назло планам Ваятеля или мог жить свободным ездоком, позаботившись о ее благополучии.
По сути, выбора не было.
– Давайте мне эльфийку, – проговорил Шакал, – и я уйду.
Ваятель слегка качнул головой.
– Скажи им.
Шакал посмотрел за спину вождя, на копыто и обнаружил, что у него пересохло в горле. Нужно было произнести слова, но они могли задушить его за предательство. Тяжело сглотнув, Шакал заговорил:
– При условии, что мне будет позволено уйти с эльфийкой, Синицей, я объявляю себя вольным ездоком… отрекаюсь от этого копыта. Клянусь под страхом смертной казни никогда больше не ступать в этот удел. Отныне я перестаю быть Серым ублюдком.
Лица его теперь уже бывших братьев окаменели.
– Можешь забрать своего свина и снаряжение, – объявил Ваятель. – И эльфийку. У тебя есть время до рассвета. Если останешься на земле Ублюдков, когда оно истечет, за тобой начнется охота. Ездоки, заберите свои топоры и отметьте ими предавшего свою семью.
Серые ублюдки один за другим подошли к пню и выдернули топоры из дерева. Лезвиями они проводили по коже Шакала, рисуя рваные порезы поперек его татуировок. Однако боль от острой стали была ничтожна в сравнении с оцепенелым отчаянием, которое охватило его, с ощущением, что вся его жизнь теперь стерта. Те, кто сейчас резал его плоть, прежде с ним ездили, ели, тренировались, сражались, одни были друзьями, другие врагами, но все вместе они были семьей, любили и презирали друг друга в годы общего смятения и славных побед. Но он сам, своими словами разорвал это родство, и они добровольно подходили, чтобы нанести ему рану, клянясь в том, что сделают, если он вернется. Шакал ждал, стиснув зубы, когда все это закончится.
Когда подошел черед Блажки, у Шакала уже кровоточили плечи, руки и грудь. Она искала глазами место, где поставить метку, и он увидел в ее твердом взгляде нерешительность. Шакал повернулся, явив ей татуировки на спине – самом подходящем месте для ее лезвия.
Когда все закончилось, окровавленный Шакал в последний раз вышел из комнаты для голосования.
Снаружи сумерки уже сменились темнотой. Сопляки ждали во дворе и отступили от него, увидев кровоточащие порезы, влажно блестевшие в лунном свете. Они знали, что значат эти порезы. Никто из претендентов сейчас не станет ему помогать. Ему нужно было залечить раны, но он не хотел отвлекать Штукаря, ухаживавшего за Овсом. Оставалось только одно место.
Когда Берил увидела его, ее лицо поникло и мгновенно застыло, будто свечной воск. Ваятель до сих пор не отпустил жителей Отрадной обратно в деревню, и она с сиротами все еще обитала в бараке сопляков. Шакал замешкался у двери.
– Кочевать пойдешь? – спросила Берил неуверенно. В ее голосе слышалось облегчение, но она была и удивлена. Ее глаза скорбно смотрели на его раны. – Дети не должны видеть тебя таким.
– Поможешь мне с ранами? – спросил Шакал. – Ваятель может быть недоволен…
– Срать на Ваятеля. Я соберу вещи и приду к тебе в комнату.
Благодарно кивнув, Шакал вышел.
