Пребывая в мрачной задумчивости, Шакал лишь смутно осознавал, что входит в пещеру. Но затем его привел в чувство запах. Ржавый, острый и едкий. Как застарелый металл, разъеденный не водой, а мочой и потом, что сочились из бесчисленных рабов, пропитывая прутья решеток и цепи, которые удерживали их под землей.
Певчий огляделся вокруг – впервые с тех пор, как вошел в шахту. Он высоко поднял факел, но свет не проникал в глубь клеток, поставленных одна на другую и исчезавших в черноте. Каждая клетка представляла собой кованый прямоугольник, достаточно большой, чтобы ее обитатель мог в ней стоять, при условии, что он не слишком высок ростом. Скудный свет выхватывал, к счастью, немногое, но Шакал все же ощущал давящие блоки клеток, которые простирались далеко за пределы темноты. Певчий медленно двигался по одному из проулков, что тянулись между этими блоками, пока не достиг перекрестка, где остановился. Стоя в лесу стальных прутьев, старый трикрат казался полуросликом.
– Есть кто живой?!
Шакал аж подскочил от неожиданности, когда звучный голос Певчего бросил вызов пещере. Эхо быстро смолкло, словно силуэты решеток поймали его в ловушку.
– Так они раньше кричали, – проговорил Певчий, понижая голос. – После каждого испытания спрашивали, есть ли кто живой. После второго из них я уже думал, что, может, и не стоит отвечать. Но мы ни разу не видели, что они делали с телами… как освобождали клетки. Я больше боялся их хитростей, чем крыс.
Шакал плохо слышал, что рассказывал Певчий, но все же не мог заставить себя подойти ближе. Мысль о том, что нужно ступить по этому проходу, между этим множеством клеток, под всеми ними, будто сковывала его тело параличом.
– Кто? – спросил он, посылая свой голос туда, куда не мог шагнуть.
– Чародеи, – ответил Певчий. Он склонил голову и с отвращением выдохнул сквозь ноздри. – Мальчишкой я ненавидел надзирателей, когда здесь еще была шахта. У них были хлысты и громкие голоса, и они пускали в ход и то и другое. Я ненавидел их, но никогда не боялся. Они были всего лишь людьми, и их можно было убить… и часто убивали. Полукровке убить хиляка нетрудно. Черт, они нас за это даже не казнили. Только дробили колени, чтобы ты мог дальше работать. И такие калеки вскоре молили своих товарищей-рабов проломить им череп. Потом, когда серебро кончилось, нас еще долго заставляли копать. Я однажды спросил, зачем все это, а сам ждал удара в ответ. Но надзиратель рассмеялся и сказал: «Задаром». Я понял смысл, только когда повзрослел. Вскоре началась война, но никто из нас об этом не знал. Даже надзиратели придавали ей мало значения поначалу. Они все кричали и хлестали нас, а мы все работали. А потом… появился чародей. Первый. Он стал управлять шахтой, привел еще рабов, мы думали, утонем друг под другом.
Певчий поднял палец вверх и обвел им вокруг. Затем издал странноватый смешок.
– Мы прорубили все это и нашли хреново серебро. Чародей приказал его выкопать… и бросить в кучу вместе с остальной породой. Тогда-то мы и поняли: что-то изменилось. Тогда-то я стал бояться. Пришел еще один чародей, потом третий. Не знаю, сколько их тут было в итоге, но мы ненавидели их сильнее надзирателей. Один новенький, из тех рабов, кого они привели сверху, попытался убить чародея. С тех пор мы никогда больше не пытались это повторить.
Шакал не ожидал, что Певчий расскажет подробнее, да в этом и не было необходимости. Он видел, на что способен Штукарь, однако все же не представлял, каков тот мог быть в гневе. Чародей всегда был расчетлив и сохранял спокойствие. Мысль же о чародее, разгневанном из-за покушения на его жизнь, показалась Шакалу совсем не из приятных.
– Великое Нашествие орков, – продолжил Певчий, – его-то чародеи и назвали войной. И даже сюда, вниз, до нас стали доходить вести о битвах. Когда нам приказали перетащить эти клетки к новому раскопу, мы подумали, что это будет тюрьма для тяжаков. Но в них оказались мы сами. Я прожил подземным рабом всю жизнь, но только тогда впервые почувствовал себя невольником. Раб, сидевший в клетке надо мной, обделался, когда за ним захлопнули дверь, и все дерьмо свалилось на меня. Я поклялся убить его, как только смогу. А потом они выпустили крыс, и мои кишки тоже вывернулись наизнанку, и у меня потекло по ногам. Крысы хлынули, как наводнение. Они пищали и кусались. И когда пробирались сквозь прутья, из клеток доносились такие крики…
Сильный голос Певчего дрогнул, и он помолчал.
