Маша-Машенька давно уселась подле, а я молчал, не зная, с чего начать. И рана в сердце, как назло, заболела. Напоминает, значит: заканчивается отсрочка. Цигель, цигель, ай-люлю, поторапливаться надо.
Я же никак слов подыскать не могу. Первых. Самых главных. Вот чудно, вроде бы мозги последними должны отключаться, а у меня и здесь не как у нормальных людей. Хотя понятно – ангел ведь. Притом нестандартной расцветки.
Значит, остаётся одно. Ну да, поговорить о её необыкновенной красоте. В этом отношении все женщины одинаковы – готовы слушать часами. Причём весьма терпеливо, не перебивая. Благо, мне так давно хотелось сказать, что я чувствую, когда её вижу.
И сказал.
Маша по-прежнему молчала. Правда, слёзы у нее текли всё время. Ручьём. Видно, в отличие от своих чересчур экзальтированных сестёр, она Боткину поверила и потому смотрела на меня, прощаясь.
Кстати, непонятно, отчего Шавельский до сих пор и сам не пришёл, и не прислал никого? Вроде положено перед смертью грехи отпустить и обряд какой-то провести. Отпевание, кажется. Впрочем, неважно. Главное, вместо попов тишина. Странно.
Ну и ладно, так помрём – без свечей, молитв, кадил и исповеди. В конце концов я – ангел, пускай и серый, а потому мне можно. Хотя нет, в одном грехе покаяться надо. И не важно, что священника нет. Зато рядом именно тот человек, перед которым я виноват. И мне его прощение куда дороже, чем стандартный ответ попа.
Так и сказал:
– А ещё я покаяться перед вами хочу, Мария Николаевна, в грехе тяжком.
– Передо мной?!
– Именно. Виноват я перед вами страшно.
– Чем же? – пролепетала она изумлённо.
– Тем, что столько времени было, а я так и не отважился сказать, какие чувства к вам испытываю. Уйма важных дел – не оправдание. И моя робость – вдруг старшие сёстры откажут – тоже. Когда любишь – медлить нельзя. И бояться тоже, ибо оное – грех тяжкий, каковой надлежит отпускать не священнику, но человеку, перед кем виновен. То есть вам. Эх, жаль к ногам вашим губами припасть не могу, а так хочется.
Господи, как же у неё глазищи засверкали. Синева небесная. А щёки кумачом полыхают, а блаженная улыбка обнажает безупречно белые зубы. Прямо тебе российский триколор. Да под таким стягом, как Марков говорил, хоть к чёрту на рога, хоть с дьяволом в бой – ничего не страшно.
И помирать тоже. Вот только отчего-то не хочется!
– Скрывать не стану – и впрямь томилась в ожидании. Но ведь всё равно сказали, – счастливо выдохнула Маша. – Стало быть, грех невелик. А коль уж непременно отпущения жаждете, извольте, – и она, протянув руку к тумбочке возле изголовья, взяла что-то с неё.
Оказалось, цепочка. И не простая – с ладанкой. Причём… весьма знакомой. Или… Я присмотрелся. Ну да, точно моя. Подарок моего крёстного Огарёва. А кто ж её так изуродовал? Вон как покорёжена. Словно черти грызли. Да ещё монета в неё чуть ли не вварилась. Да-да, та самая, с тремя римскими богинями удачи. Её мне передала неизвестная дама через Виленкина перед отъездом в Тобольск.
Машенька меж тем взмахнула ею перед моим лицом, заявив, что она лучше любого кадила. И хоть нет в ней ладана, зато сила святая имеется, коя её возлюбленного от смерти спасла. Эвон, как пуля от неё вбок шарахнулась, сердечка ненаглядного не задев.
– Я её ювелиру отдам, он её заново восстановит, чтоб краше прежнего. А сейчас я перед вами ею помашу и все грехи отпущу.
Стоп! Получается, моя ладанка сумела… Ну какой же я дурак! Вот о чём мне Лайма рассказывал, когда у меня со слухом что-то стряслось! Боткин-то совсем иное про мои ранения сказал. Или нет? А чего ж он тогда скорбь выражал? О том деликатно и осведомился.
Оказывается, я и тут пальцем в небо угодил. На самом деле Лайма упомянула про медицинский диагноз, а он здесь скорбным листом называется. Потому она, наверное, в самый последний момент по собственной инициативе осеклась, решив не произносить этого слова. Не понравилось оно ей. Уж очень намекающе звучало.
Вот только благими намерениями… Короче говоря, получилось ещё хуже, поскольку я воспринял её заминку как смертный приговор. А сам диагноз, между прочим, весьма оптимистичный, я не услышал.
Только сейчас, когда Маша его повторила.
Теперь понятно, отчего у меня самочувствие нормальное, если боли в плече, да и то утихшей, не считать.
Ну и ладно. Разобрался в конце концов, а это самое главное.
Но в одном Маша ошиблась. На самом деле, как я подметил, пуля пришлась в саму монету. Но богини на аверсе – кажется, Победоносная со Счастливой, как их назвал Виленкин, сработали на совесть, героически закрыв собой моё сердце и стойко приняв пулю в свои головы. Потому и вмялся бывший римский денарий в ладанку – поди разними. Да и надо ли?…
И… как же хорошо, что всё именно так случилось! Я имею в виду череду нынешних событий, начиная с самого утра. Не будь ранений, не появилась бы Татьяна, не сказала бы ничего, тем самым ободрив, и тогда…
– Вот и отпустила, – донеслось до меня. – А теперь что? Губами вам до моих ног не дотянуться, но ежели непременно поцеловать хотите, то… – и взгляд, призывающий быть посмелее.
