Тем временем Лайма, помедлив, нерешительно осведомилась, в состоянии ли я ответить на пару очень важных вопросов. Герарди с Глобачёвым за дверями дожидаются, изнылись совсем.
– Вообще-то Боткин позволил посетителей к тебе пропускать, только ненадолго и с твоего разрешения. Если…
Оп-па! А это, между прочим, симптом. И не из самых хороших. Такое лишь с обречёнными на смерть практикуется, которым ничем не поможешь, кроме одного – разрешить близким с ним проститься. Стало быть…
Но когда я спросил Лайму, о том, что со мной, она замялась. Наконец, нехотя ответила, что вообще-то, по словам Боткина, мне полагалось умереть от первого же выстрела. Причем сразу, у храма. Прямо на ступеньках. Очень точно гад пулю всадил, прямиком в сердце. Без шансов. Посему то, что я жив, – истинное чудо. Не иначе как господь за мои заслуги перед Россией решил мне отсрочку предоставить.
– Боткин сказал, что он скорб… – она осеклась, оборвав себя на полуслове, и после паузы сконфуженно продолжила, но как-то скороговоркой.
У меня же перед глазами поплыло. Правда, сознания я не потерял, просто звук куда-то пропал и остального не расслышал. Да и ни к чему – основное сказано, а медицинские термины и прочие подробности…
Толку с них. Главное, что Боткин скорбит обо мне. Получается… Словом, хреново получается.
Я вздохнул, взяв себя в руки и мысленно посетовав, что даже помереть спокойно не дают, причём в буквальном смысле, выдавил:
– Зови.
Перемежая свою речь тысячами извинений, – мол, всё понимают, не время сейчас, но террорист может быть не один, поэтому желательно сработать по горячему следу, – Борис Андреевич наконец добрался до сути. Оказывается, его интересовало, что я выкрикнул, падая. Вроде на фамилию похоже, но откуда она мне известна…
Словом, если не затруднит…
Я вздохнул. Когда фамилию выкрикнуть успел, не помнил, но её саму… Юровский. Я его вмиг признал. Да и не больно-то он изменился после нашей первой встречи в Тургайской степи. Такой же.
Назвал, сухо пояснив, откуда он мне известен. Герарди помрачнел, а мне отчего-то припомнилось моё возвращение на следующий день к полю битвы. Специально прикатил, дабы убедиться в смерти Юровского. Бродил до вечера, внимательно вглядываясь в лица. Увы, обнаружить тело не удалось. Куда делся – поди пойми. Убежал? Но до сражения он этого сделать никак не мог, а во время его, поняв, что нынче победу будут праздновать казаки, попросту не сумел бы.
Правда, некоторые лица оказались так изуродованы сабельными ударами, да вдобавок залиты кровью (не отмывать же их), что я запросто мог его не признать. Однако надежда была слабенькой. Отчего-то казалось, что непременно почувствовал бы его смерть. А коль нет, стало быть, жив, гад.
Тогда ещё подумалось: не к добру утёк вражина. А учитывая гибель государя, получалось, счёт стал в пользу большевиков. Но успокоил себя мыслью, что противостояние: цареубийца – император, не самое важное. Вон сколько российских государей успело погибнуть. Из последних шести – ровно половина. Но замена всегда находилась. Кроме того, невинноубиенный по большому счёту и не царь вовсе. В смысле, был им, но не в момент смерти, а сын его жив. Следовательно, счёт пока остаётся ничейным.
А Юровский – пустяк. Во взбаламученном пруду, который сейчас напоминает Россия, столько всякой дряни наверх всплыло, что одной меньше, одной больше, без разницы. Тем более, именно он не тянет ни на роль Лох-Несского чудовища, ни даже на крокодила. От силы на пиранью, чья сила разве в стайности. Словом, скорее символическая фигура. Не зря же я его при первой встрече про себя назвал чёрным ангелом. Получалось, он – рядовой боец в войске чёрного херувима.
Но странная мысль, будто Юровский – непосредственно мой персональный враг, не оставляла меня. И непонятно откуда появившаяся уверенность, что наши с ним пути-дорожки обязательно пересекутся, тоже. Периодически она за обилием неотложных дел отходила на второй план, но из головы не улетучивалась. Отлежится на задворках и вновь напомнит о себе.
Вот и встретились…
– А
– Мертвее мёртвого, – ответил Герарди. – Но живуч, гад, оказался. Лайма Адамовна в него пулю за пулей всаживает, а он стоит и только пошатывается. Вся обойма ушла, пока он не свалился. Да и то дёргался ещё, лежа на земле. Увы, но сейчас его и к опознанию не предъявишь – москвичи, когда опомнились, на клочки мерзавца порвали.
Я криво усмехнулся. Ишь, всю обойму… Хотя всё правильно. Чёрные ангелы – они живучие. А впрочем, и серые им под стать. Вон хоть меня взять – пуля в сердце, а я ничего, вполне прекрасно себя чувствую. Или это перед смертью такое? Как у горящей свечи, у которой тоже пламя ярко вспыхивает перед тем, как погаснуть. Вот и человеку бог даёт пару минут, дабы тот успел самое главное сказать.
Значит, отсрочка. Видно, не всё я сделал в этой жизни. Потому и в сознание пришёл. Дабы успел.
