Однако неутолённая жажда мести, обостряемая нестерпимым голодом, продолжала полыхать в людских сердцах и толпы повалили дальше, ведомые всё теми же людьми Слащёва. К тому времени к ним успели подключиться и савинковцы. Один из потоков хлынул к Таврическому дворцу, второй – в сторону Смольного. Это уже был не бескровный штурм Зимнего, но жертв оказалось мало.
Удивляться нечему – обычные служащие разбежались по домам, а остававшееся в городе большевистское руководство устремилось на Финляндский вокзал, надеясь успеть улизнуть в Гельсингфорс[28]. Следом за ними исчезли и оставленные для охраны зданий красногвардейцы вкупе с матросами.
На вокзале и разыгралось главная кровавая расправа. По загадочному стечению обстоятельств, почти все паровозы оказались отчего-то неисправными. Машинисты и кочегары тоже куда-то подевались. Словом, в Финляндию отправился лишь один состав со счастливчиками. Остальные, сидя в своих купе, ждали неведомо чего. И дождались…
Немногочисленную охрану в лице красных латышских стрелков смяли моментально. И тогда пришёл черёд пассажиров. Людей выдёргивали из вагонов и расправлялись с ними прямо на железнодорожных путях. Рвали всех, без разбора, не щадя ни детей, ни женщин. Кровь лилась ручьями.
Далее толпа разделилась: часть ринулась громить продовольственные склады, а наиболее решительные направились штурмовать казармы, а затем, не угомонившись, разбрелась по городу, вылавливая уцелевших.
Солдатам-красногвардейцам повезло больше. Успевшие переодеться в цивильное платье, благо, награбленного у обывателей барахла хватало, они в большинстве случаев оставались неопознанными. Зато морячков маскарад не спасал – узнавали издалека по специфической вихляющейся походке. И пощады им не давали.
Впрочем, их в городе оказалось на удивление мало. Дело в том, что постоянная стоянка кораблей находилась в Кронштадте и основная масса моряков находилась именно там, отнюдь не жаждая перебраться в Петроград. Зачем ехать в город, охваченный голодом, когда на военно-морской базе всего достаточно? Относительно конечно, но по сравнению с Питером – молочные реки с кисельными берегами.
Красногвардейские казармы успели опустеть, разочаровав мстителей, а те, что были заняты латышскими стрелками, восставший народ обходил стороной. Хватило одной неудачной попытки взять их. Ощетинившись штыками и пулемётами, «оплот пролетарской революции» не собирался отдавать свои жизни задёшево. Тем более с ними находилась и часть большевистского руководства из числа наиболее твердолобых.
Зато в остальном…
Пляска смерти, достойная кисти великого Гольбейна, длилась всю ночь. Лишь под утро город утих. А с восходом солнца в Петроград по спешно наведённым трём понтонным мостам вошла первая из царских дивизий. Честь стать комендантом освобождённого города император предоставил Дроздовскому. И звонкое пение труб вкупе с неумолчным мерным рокотом барабанного боя известило жителей, что пришло долгожданное время мира и порядка.
Уже к полудню солдаты патрулировали по всему городу, предотвращая попытки грабежей и нещадно расстреливая мародёров на месте. Но главное – отовсюду, где останавливались солдатские роты, неслись дивные ароматы горячей еды. Полевые кухни включились в работу сразу и приступили к раздаче пищи народу.
Глядя на измождённые от голода лица жителей, обычно хладнокровный и невозмутимый Михаил Гордеевич, сняв очки, принялся вытирать глаза носовым платком, сконфуженно жалуясь на усталость. А когда вытер, отдал распоряжение, чтобы командиры полков и батальонов обеспечили работу пунктов раздач на всю ночь, не прекращая до следующего вечера.
С латышскими стрелками, забаррикадировавшихся в казармах покончили в первый же день. Притом не просто жёстко, но жестоко. После увиденного щадить генерал никого не собирался. К тому же его настрой совпадал с последними рекомендациями Голицына, полученными ещё перед вступлением в город.
– Порой нужна запредельная жестокость, – открытым текстом сказал Виталий. – Для наглядности.
– Полагаете, иначе нельзя?
– Можно, но нецелесообразно. Будущие потенциальные революционеры должны воочию увидеть, что с ними учинят после новой попытки поднять мятеж. А эта чухонь – самый подходящий материал для показательной расправы.
– Помнится, Серафим Саровский, столь высоко ценимый покойным императором, говорил, что любовь выше закона, милость выше права, а прощение выше справедливости, – осторожно заметил случайно заглянувший в это время к ним Шавельский и вопросительно посмотрел на Голицына.
– По счастью, император Алексей – не Серафим Саровский, и для него жизнь одного своего солдата стоит больше, чем десятка тысяч латышей, – возразил Виталий и, повернувшись к Дроздовскому, невозмутимо подытожил: – Посему, Михаил Гордеевич, казармы – в плотное кольцо, через каждую сажень по пулемёту – на случай попыток прорваться, пушки на прямую наводку, и… Словом, не мне вас учить.
– Однако мы, хотя бы ради приличия, должны поначалу предложить им сдаться, – покосившись на местоблюстителя патриаршего престола, смущенно напомнил тот.
