– Само собой, – невозмутимо согласился Голицын.
– Но безо всяких условий, чтоб руки у судей оставались развязанными. Только безоговорочная капитуляция. И времени на обдумывание дать пять минут, не больше. Далее…
– А если они всё-таки успеют сдаться? – вновь встрял Шавельский.
– Это вряд ли, – хмыкнул Виталий, хорошо зная подлинную причину их небывалой стойкости. – Но если вдруг, тогда, как водится, решать военно-полевому суду. «Особо отличившимся» – верёвку на шею. Остальным – каторжные работы лет на десять. Будут хорошо трудиться – государь амнистирует раньше.
– Вообще-то их распропагандировали в своё время большевики, посему вина на них лишь косвенная, – предпринял последнюю попытку местоблюститель.
– Не спорю. Но как вы считаете, игроку на ипподроме, поставившему не на ту лошадку, деньги вернут?
– То деньги, – вздохнул Шавельский.
– Принципиальной разницы не вижу, – отрезал Виталий. – Не следовало ставить на жокея в красном, – он смягчил тон и, повернувшись к генералу, добавил:
– Если претит душе – я понимаю, вы же не палач, – назначьте пулемётчиками и в артбатареи добровольцев. Думаю, таковых найдётся предостаточно.
– А как быть с Петропавловской крепостью? Там же заложники.
– Вам остального города за глаза. Крепость оставим за Слащёвым с приданием ему, согласно плана, пехотного полка для отвлекающего штурма. Хотя тут, отец Георгий, я с вами соглашусь. С Петропавловкой лучше всего покончить миром, иначе праздник окажется омрачённым.
Инструкции Голицына Дроздовский выполнил в точности. Выждав ровно пять минут после предложения о сдаче и получив отказ, он махнул рукой артиллеристам-добровольцам, давая понять, что можно приступать к обстрелу. Пророчество светлейшего князя сбылось на все сто – желающих вызвалось больше чем достаточно, пришлось отбирать.
В числе прочих право командовать одной из батарей выпросил у генерала наполовину седой, невзирая на свои двадцать три года, штабс-капитан. У него, как и у остальных, был особый счёт к латышам. Два брата-юнкера из Алексеевского артиллерийского, поверивших честному слову большевиков и сдавшихся. А затем расстрелянных.
О них штабс-капитан узнал, когда в составе одного из дроздовских полков вошёл в Москву. А сутками позже ему рассказали о гибели двенадцатилетней сестры, которую… Нет, латыши её не убили – отпустили, натешившись, и умерла она сама спустя три дня. Но уж лучше бы сразу к стенке.
Тогда-то и побелела его голова.
И вскоре раздался его хрипловатый голос, наполненный безумной яростью и в то же время дьявольским весельем от предвкушения долгожданной мести:
– По чухонскому оплоту большевизма – огонь!..
Белый флаг, наспех состряпанный из простыни, показался из окна спустя пять минут. Но провисел недолго – очередной снаряд угодил именно в него. А какому-то фельдфебелю, обратившему на полотнище внимание и решившему доложить об увиденном капитану, тот яростно ответил:
– А я его не видел! И впредь с подобными пустяками попрошу ко мне не обращаться!
Фельдфебель вздрогнул, уставившись на его обветренные, потрескавшиеся губы, на стекающую с них на подбородок кровь, и в страхе отшатнулся.
– Дык про флаг я так, сдуру ляпнул, господин штабс-капитан, – смущённо пробормотал он. – Помстилось мне, не иначе, – и вновь метнулся к своей шестидюймовке.
А штабс-капитан продолжал командовать батареей и после каждого залпа, мстительно улыбаясь, еле слышно шептал:
– За Машу. За «крокодилов»[29]. За Машу. За «крокодилов».
Поняв, что пощады ждать нечего, спустя полчаса «чухонский оплот большевизма» пошёл в атаку. Больших надежд не питали, но авось кому-нибудь да повезёт прорваться. Однако густо расставленные пулемётные расчёты тоже имели особый счёт.
Не повезло никому…
А вот с Петропавловкой оказалось гораздо хуже, хотя Голицын отыскал отменных переговорщиков, для того, чтобы попытаться разрешить дело миром.
Для этого он, едва поступило сообщение о начавшемся мятеже, заглянул в «Клуб философов», как Виталий про себя окрестил комнату, где председатели делегаций были вновь погружены в очередной диспут. На сей раз он касался исключительно важного вопроса: что является насильственным присоединением захваченных во время гражданской войны территорий, а что – их освобождением. Послушав минут пять и восхитившись глубиной доводов одного и остроумием другого, он, не без легкого сожаления, встрял в разговор.
– Мне жаль прерывать вас на самом интересном месте, но придется, – с улыбкой сказал он мгновенно насторожившемуся Радеку, за спиной которого находились еще несколько членов делегации. Эдакая группа поддержки. – Обстоятельства резко изменились. В городе вспыхнул народный мятеж, а потому переговоры придётся прервать. Я уже вызвал конвой.
– Но вы не имеете права нас арестовывать! – придя в себя от столь неожиданного сообщения, завопил какой-то седоватый господин.
Спустя пару секунд к нему присоединились остальные, засыпая Виталия разнообразными примерами из времён древнего Рима и Греции, и поучая, как следует вести себя с парламентёрами, коими они по сути являются.
