Продиктовав концовку текста, он направился в свой кабинет, достал из ящика стола помятую газету с фотографией распятого императора, долго смотрел на неё, а затем приложил руку к козырьку фуражки, отдавая честь усопшему.
Вторично Виттельсбах восхитился Голицыным, получив запрос из Берлина. Кайзер явно пришёл в восторг от щедрости петроградских властей, задав массу уточняющих вопросов. Среди них был самый главный. Возможно ли в случае принятия предложения большевиков и стягивания возле Петрограда имеющихся в распоряжении генерал-фельдмаршала сил, каким-то образом сдержать натиск русских хотя бы на неделю?
Стало понятно: не случись летней переброски войск, Вильгельм непременно пошёл бы на позорное соглашение с дикарями-каннибалами. На миг стало не по себе. Такого он от своего кайзера не ожидал.
Ответ главкома Восточным фронтом, подкреплённый для вящей убедительности подписью начальника штаба генерала Макса Гофмана, был по-военному краток и состоял всего из трёх фраз. Они гласили: «
Но и тогда кайзер не унялся, будучи не в силах окончательно распрощаться с заманчивой добычей. Следующая телеграмма гласила: «
Выполнить требования кайзера генерал-фельдмаршал попросту не успел. Произошло непредвиденное: в Петропавловской крепости от острого приступа грудной жабы[27] скончался не просто один из заложников, но сам Тихон.
Спешно вызванный к патриарху доктор Манухин, являвшийся лечащим врачом всех тамошних заключённых, прибыл слишком поздно. Ему оставалось лишь констатировать смерть. Сохранить новость в тайне не удалось – поздно спохватились и слухи распространились по городу мгновенно. Ещё до полудня эту новость оживлённо обсуждали во всём городе.
Причём сработало правило «испорченного телефона». Уверяли, будто патриарх умер не сам – «помогли» чекисты. Вывезя его втайне в свою резиденцию, они то ли забили его ночью до смерти, то ли после чудовищных пыток поставили к стенке.
И повторилось всё то же самое, что некогда в Верхнеуральске. Известие о гибели Тихона, как ранее, о смерти бывшей императрицы Александры Фёдоровны на мужнем гробе, стало своеобразным детонатором. Город в одночасье взорвался. Обезумевшее от голода население в полдень пошло напролом, невзирая на пули и штыки.
Терять им было нечего – так и так смерть в любом случае неминуема, либо от голода, либо от пули, и последняя представлялась не в пример гуманнее из-за её быстроты. Словом, гигантская разъяренная толпа устремилась на Гороховую, где располагалась главная штаб-квартира ВЧК. Вели их люди из Особого корпуса Слащёва. Нашлось у атакующих и оружие.
Охрана штаб-квартиры чекистов была поставлена на совесть. Разумеется, никаких русских – исключительно латыши, готовые выполнить любой приказ своих хозяев, каким бы бесчеловечным он ни был.
Но люди шли не побеждать – умирать. Об отступлении не было и мысли. Пусть стреляют – неважно. И даже будучи тяжело ранеными, они продолжали рваться вперед, не думая о себе и охваченные единственным всепоглощающим желанием – захватить с собой в могилу хотя бы одного врага. Это столь ясно было написано на их лицах, что дрогнула даже «преторианская гвардия» большевиков. Для прагматичных латышей
А уж когда восставшим удалось ворваться внутрь и они, добравшись до пыточных камер, увидели, что палачи учиняли с несчастными жертвами… Особенно жуткое впечатление производило некое помещение, где люди были подвешены за рёбра на крюках. Как скот на бойне. Причём некоторые оставались ещё живы.
Словом, толпу от расправы было не удержать. Да никто и не пытался. Впоследствии отряды добровольцев, наводившие порядок и убиравшие покойников, не смогли найти ни одного целого трупа из числа чекистов – всех, кто заблаговременно не успел скрыться, попросту порвали на мелкие клочки.
Так что тела главных палачей, прославившихся своей жестокостью – Вячеслава Александровича, Моисея Урицкого, Мартына Лациса, Иосифа Шейкмана-Стодолина и прочих найти не удалось. В числе прочих рядовых сотрудников погиб и Исаак Бабель, в ту пору также служивший в Петроградской ЧК.
