– Вы, Виталий Михайлович, истинный талант. Эдакий экспромт чуть ли не набело выдали, да вдобавок ещё и газетку изволили эдак небрежно почитывать между делом. Кстати, сей текст, после его утверждения на Регентском совете, можно заодно и в газетах пропечатать.
– Не-е, – мотнул головой Виталий. – Туда нельзя. В плагиате обвинят. Я ж не просто газетёнку почитывал, а диктовал тебе из неё.
– То есть как? – опешил Солоневич.
– Очень просто. Взял прошлогоднее обращение Временного правительства к союзникам и стал тебе готовый текст надиктовывать, – и он небрежно бросил на стол газетёнку. – Кстати, она июлем датирована. Получается, чуть ли не день в день. А я всего-навсего переделал кое-что, да акценты сместил. Февральскую революцию из лучезарной в дерьмовую превратил, ну и тех, кто её состряпал, включая господ временщиков, тоже.
– Но ведь наши союзники чуть ли не на следующий день новую власть признали. Получается, вы их…
– Точно, – подтвердил Голицын. – В этом-то и весь цимес, как сказал бы господин Виленкин. Я ж специально тех, кто временщиков поддержал, скудоумными придурками окрестил. То есть англичан с французами тоже. Мелочь, а приятно.
Солоневич заглянул в газетный текст, затем сверил со своими записями и восхитился:
– Всё равно вы талант, Виталий Михайлович! Я б до такой переделки нипочём не додумался. Сам бы корпел, – и он, подумав, с некоторым сожалением добавил: – А в итоге получилось бы намного хуже.
– Согласен, – кивнул Голицын. – А почему? Потому что ты, Лукьяныч – порядочный человек, и столь цинично врать не умеешь. За что я тебя, между прочим, уважаю, ценю и люблю. Эти же только одно и могли – лапшу на уши вешать. И не только своему народу, но всей Европе. Правда, с великим вдохновением, поскольку сами в свою брехню верили.
– И впрямь мастера, – поддакнул Иван. Про лапшу он не переспрашивал – слышал не впервой, так что знал.
– Да уж. Превеликие. Пожалуй, автора этой восхитительной брехни можно и от виселицы уберечь. Ну-ка, кто это у нас? – заглянул Виталий в конец текста. – Вообще-то подпись Керенского. Мда-а. Неужто и впрямь самолично накатал? Хотя по стилю и впрямь на авторство этой скотины похоже. Языком трепать эта зараза мастер. Ну и ладно, всё равно стоит помиловать, после того как поймаем. Как мыслишь, Лукьяныч? – и Голицын бодро хлопнул Солоневича по плечу.
– А он про нас сразу дрянь всякую строчить начнёт, – проворчал Иван.
– Не начнёт. Мы ж ему в камеру листы строго под отчёт давать станем. Чтоб все до единого возвращал.
– В камеру?
– Ну а как ты думал? Неужто такого сладкоголосого брехунка на свободу выпускать? Я ещё из ума не выжил. Лучше сотню большевиков отпустить, чем его одного – вреда меньше будет. Не-ет, его смертный приговор можно заменить исключительно на пятьдесят лет тюремного содержания. В Бутырке. За планомерный развал страны.
– Пятьдесят?!
– А ты сам посчитай. Одна «Декларация прав солдата» не меньше чем на четвертак потянет. А у него таких «подвигов» в избытке. И все они подпадают под графу государственной измены. Зато у нас с тобой, едва мы его посадим, настоящая лафа начнётся, – Голицын блаженно зажмурился. – Представь: едва нам государь закажет сочинить чего-нибудь эдакое, мы сразу к арестанту. Давай, Фёдорыч, сбацай… очередную «Мурку». И на следующий день императору готовенький и люто патриотичный текст на стол – бабах! А сами палец о палец не ударим.
– Станет Керенский на нас работать, как же, – хмыкнул Солоневич.
– Так не задаром же! Мы ему платить станем. За каждый выполненный заказ – булочку. С маком. А если в наш текст ни одной правки на Совете не внесут – ещё одну. С изюмом. Премия. И по выходным стакан молока. За вредные условия работы. Чай, не злодеи. А станет брыкаться – трёхразовое питание введём.
– Это что ж за наказание такое?
– Трёхразовое означает три дня в неделю: вторник, четверг и суббота, – невозмутимо пояснил Голицын и, напоровшись на недоуменный взгляд Ивана, пояснил: – Я слыхал, в одном сиротском приюте директор так с провинившимися воспитанниками поступал.
– С детьми?! – охнул Солоневич. – Да его убить за это мало!
– Увы, сам сдох, – сожалеюще развёл руками Виталий, и благодарно улыбнулся Ивану. – Но всё равно спасибо.
– За что? – не понял тот. Голицын грустно усмехнулся.
– За сочувствие… к детям…
Регентский совет текст одобрил практически без поправок, а Алексей с такой благодарностью взирал на автора, что Виталию стало немного стыдно. Но он успокоил себя мыслью, что когда Керенский окажется в тюрьме, непременно выделит ему сразу три булочки.
По наступлению Совет принял положительное решение, чего и следовало ожидать. Но касаемо немедленного… И Голицын назвал число немецких дивизий. Дескать, со слов разведки, в распоряжении Виттельсбаха находится пятьдесят пять пехотных и восемь кавалерийских дивизий.
