Прекрасные глаза Мадлен, которые отныне должны были видеть только Небеса, оставались открытыми, и Амори протянул руку, чтобы закрыть их.
Но г-н д’Авриньи остановил его руку:
— Я ее отец, сударь…
И он благоговейно оказал умершей эту страшную услугу…
Затем, после мгновения немого и горестного созерцания, он накрыл простыней, ставшей саваном, это прекрасное, уже остывающее лицо.
И все трое, опустившись на колени, стали молиться здесь, на земле, о той, которая уже молилась за них там, на Небесах…
Амори, вернувшись в свою комнату, находил повсюду — в мебели, в картинах, даже в воздухе — такие мучительные воспоминания, и они вызывали в нем такие горькие мысли, что он не смог там оставаться. Он ушел из дома пешком, без цели, без намерения, без замысла, чтобы только покинуть это место горя.
Была половина седьмого утра.
Он шел, опустив голову, и в сумеречном сознании своей одинокой души видел только одно: тело Мадлен, накрытое саваном; он слышал мрачное эхо, непрерывно повторявшее: "Умереть! Умереть!"
Он оказался, сам не зная почему, на бульваре Итальянцев, и тут перед ним неожиданно возникло препятствие.
Подняв голову, он увидел трех молодых людей, преградивших ему путь.
Это были его друзья, жизнерадостные спутники его прежней холостой жизни. Элегантные и непринужденные, с сигарами во рту, с руками в карманах, они находились как раз в том состоянии опьянения, которое еще позволяет узнать друга и побуждает в сердечном порыве подойти пожать ему руку.
— Ба! Да это Амори! — воскликнул первый тем громким голосом, который свидетельствует о глубочайшем презрении ко всему, что происходит вокруг. — Куда ты направляешься, Амори, и откуда идешь? Уже два месяца тебя нигде не видно.
— Прежде всего, господа, — сказал второй, прерывая речи первого, — прежде всего мы должны оправдаться перед Амори, который, будучи порядочным молодым человеком, считает преступлением бродить по городу в этот неурочный час — в семь часов утра.
Ты ведь подумал, мой дорогой, что мы уже встали, а мы еще не ложились, понимаешь? И вот теперь мы идем спать. Мы втроем… а три и три — это, понятно, шесть… провели ночь у Альбера, пировали по-царски и сейчас благоразумно возвращаемся к нашим домашним очагам пешком, чтобы освежиться.
— Что подтверждает, — заговорил третий, немного более пьяный, чем другие, — глубину и истинность политического афоризма господина де Талейрана: "Когда все всегда счастливы…"
Амори растерянно смотрел на них и слушал, ничего не понимая.
— А теперь, Амори, — сказал первый, — твоя очередь объяснить свой столь ранний выход и исчезновение на два месяца.
— О, но я знаю, господа! — воскликнул второй. — Я припоминаю, а это свидетельство того, о чем я вам толкую целый час, что, хотя я один выпил столько, сколько вы оба, я из нас самый трезвый; я припоминаю, что Амори болен супружеской страстью к дочери доктора д’Авриньи.
— Да, кстати, если у меня хорошая память и если его будущий тесть на своем балу не перепутал даты, то именно сегодня, одиннадцатого сентября, Амори должен был взять в жены прекрасную Мадлен.
— Да, но ты забываешь, — сказал второй, — что именно в тот вечер она упала без сознания на руки нашего друга.
— Вот как! Надеюсь, что…
— Нет, господа, — ответил Амори.
— Она выздоровела?
— Она умерла.
— Когда же?
— Час назад.
— Боже! — воскликнули все трое, на мгновение застыв.
— Час назад, — заговорил Альбер, — бедный друг, а я собирался пригласить тебя позавтракать с нами сегодня утром…
— Это невозможно; у меня же другое приглашение, я прошу вас завтра присутствовать со мной на похоронах Мадлен…
И, пожав им руки, он удалился.
Три друга переглянулись.
— Он чудовищно безумен, — сказал один.
— Или чудовищно стоек! — сказал другой.
— Это одно и то же, — добавил Альбер.
— Неважно, господа, — заговорил первый, — я должен признаться, что вдовство влюбленного и разговор с ним после пирушки не самое веселое дело.
— Ты пойдешь на похороны? — спросил второй.
— Мы никак не можем отказаться, — сказал Альбер.
— Господа, господа, — воскликнул первый, — не забудьте, что завтра Гризи появляется на сцене: она поет в "Отелло"!
— Верно. Итак, господа, мы зайдем в церковь, чтобы показаться: Амори нас заметит, и этого достаточно.
И все трое отправились дальше, раскуривая сигары, погасшие во время разговора.
Тем временем Амори, покинув своих друзей, стал обдумывать решение, которое уже давно жило в нем, но еще неясное и неуверенное.
Он хотел умереть.
Поскольку Мадлен умерла, что ему оставалось делать на этом свете? Какое желание, какое чувство могло привязать его к жизни?
Потеряв свою любимую, разве он не потерял свое будущее? Он должен был последовать за ней, он уже двадцать раз говорил это сам себе.
"Одно из двух, — рассуждал Амори, — или другая жизнь есть, или ее нет.
Если есть другая жизнь, я найду Мадлен, и радость и счастье вернутся ко мне.
Если же ее нет, мое горе утихнет, мои слезы иссякнут; и в первом, и во втором случае я выиграю. Я ничего не теряю, кроме жизни".
Когда Амори принял это решение, он ощутил спокойствие, почти радость.
