Господин д’Авриньи участвовал в этой последней части церемонии, стоя на коленях и склонив голову до земли.
Амори остался стоять, опершись о ствол кипариса и вцепившись в одну из его ветвей.
Когда последняя лопата земли округлила холмик, который указывает на свежую могилу, но со временем сглаживается, в стороне от него, в шести футах от места, занятого гробом, установили мраморную плиту. На ней можно было прочесть двойную эпитафию:
Даты не было, но г-н д’Авриньи очень надеялся, что уже через год она будет написана.
Затем в рыхлую землю, покрывшую гроб, посадили кусты белых роз, так как Мадлен всегда их любила; то скорбь отца, поэтичная, как стихи Ронсара, подарила эти цветы дочери:
Твое и мертвое да будет розой тело.[3]
Когда все было кончено, доктор послал поцелуй своей дочери.
— До завтра, — сказал он вполголоса, — до завтра, Мадлен… я больше никогда не расстанусь с тобой.
И твердым шагом он покинул кладбище вместе с друзьями.
Ризничий закрыл за ним ворота.
— Господа, — объявил старик нескольким присутствующим, нашедшим в себе мужество сопровождать его до Виль-д’Авре, — вы могли видеть на могиле Мадлен, что человек, который говорит с вами, уже не живет. Начиная с сегодняшнего дня я больше не принадлежу земле, я принадлежу только моей дочери. Париж и свет больше не увидят меня. Я больше не появлюсь ни в Париже, ни в свете.
Оставшись здесь один, в своем доме, окна которого, как вы видите, выходят на кладбище, я, никого не принимая, буду ждать, чтобы Бог назначил мне день, что пока не написан на нашей могиле.
Примите, господа, в последний раз мои слова благодарности и прощания.
Он говорил так уверенно и убедительно, что никто и не подумал сказать ему в ответ хоть слово; проникнутые его скорбью, все молча пожали ему руку и почтительно удалились.
Когда экипаж, увозящий их в Париж, тронулся, г-н д’Авриньи повернулся к Амори, стоявшему с ним рядом с непокрытой головой.
— Амори, — сказал он, — я сейчас сказал, что начиная с завтрашнего дня я не увижу Парижа. Но мне необходимо вернуться туда с вами сегодня, чтобы отдать последние распоряжения и привести в порядок все мои дела.
— Как и мне, — холодно заметил Амори. — Вы забыли меня в эпитафии на могильной плите, но я с радостью увидел, что рядом с Мадлен все же есть место для двоих.
— Ах, вот как, — сказал г-н д’Авриньи, пристально глядя на молодого человека, но не проявляя ни малейшего удивления. — Вот как.
Затем, направившись к экипажу, он добавил:
— Едем.
Они подошли к последнему экипажу, ждавшему их. До самого Парижа, за всю эту долгую дорогу, они не обменялись ни единым словом, как и утром.
Когда они доехали до круглой площади, Амори приказал остановиться.
— Извините, — объяснил он г-ну д’Авриньи, — но у меня тоже есть дела сегодня вечером. Я буду иметь честь увидеть вас, когда вернусь, не так ли?
Доктор кивнул.
Амори вышел, а экипаж продолжал путь к Ангулемской улице.
Было девять часов вечера.
Амори сел в наемный кабриолет и приказал везти себя в Итальянский театр. Он вошел в свою ложу и сел в глубине, бледный и мрачный.
Зал сиял от света люстр и сверкал бриллиантами. Амори созерцал этот блеск холодно, несколько удивленно, пренебрежительно улыбаясь.
Его присутствие вызвало изумление.
Друзья, заметившие Амори, прочитали в его лице нечто настолько торжественное и суровое, что ощутили глубокое волнение, и ни один из них не решился зайти к нему и поздороваться.
Амори никому не говорил о роковом решении, и, однако, каждый содрогался при мысли, что этот молодой человек мог сказать свету, как некогда гладиаторы говорили Цезарю: "Идущие на смерть приветствуют тебя".
Он прослушал этот страшный третий акт "Отелло", музыка которого явилась как бы продолжением мелодии "Dies irae", услышанной им утром, Россини дополнял Тальберта. Когда, задушив Дездемону, мавр убил себя, Амори настолько серьезно все воспринял, что чуть не крикнул, как Аррия крикнула Пету: "Не правда ли, это не больно, Отелло?"
После представления Амори спокойно вышел, так ни с кем и не столкнувшись. Он снова нанял экипаж и приказал отвести себя на Ангулемскую улицу.
Слуги ждали его. Он увидел свет в комнате г-на д’Ав-риньи, постучал; услышав: "Это вы, Амори?" — повернул ключ и вошел.
Господин д’Авриньи сидел за столом, но встал, когда Амори приблизился к нему.
— Я зашел обнять вас перед сном, — сказал Амори с величайшим спокойствием. — Прощайте, отец мой, прощайте!
Господин д’Авриньи пристально посмотрел на него и крепко обнял:
— Прощай, Амори, прощай!
Обнимая его, он намеренно положил ему руку на грудь и заметил, что сердце Амори билось спокойно.
Молодой человек не обратил внимания на это движение и направился к выходу.
