– Что ж, сэр, – ответила Сесилия, будучи не в настроении оправдываться, – не стану настаивать на этом выражении, однако искренне заверю вас в том, что, по крайней мере, рада видеть сейчас именно вас.
– Глаза у вас красны, голос едва слышен… Скажите: смерть отняла у вас близкого друга?
– Нет!
– Вы промотали состояние и отныне не сможете облегчать жизнь страждущих?
– Нет. Я могу и желаю этого, как и прежде.
– Так значит, вы совершили какой-то проступок и ваша совесть отягощена раскаяниями?
– Нет, благодарение небу, такой беды со мной не случилось!
Лицо Олбани снова стало строгим.
– Откуда тогда эти слезы? И что за прихоть вы именуете печалью? О, если бы вы знали, как страдал
– Я была бы счастлива утолить ваши страдания, – ответила Сесилия, – но, верно, они и впрямь были непомерны, если моя беда в сравнении с ними заслуживает лишь названия прихоти!
– Прихоти! В сравнении с моими несчастьями это радость, восторг! Ты не растрачивала свое наследство! Раскаяние не преграждало тебе путь к удовольствиям! Холодная могила не отнимала у тебя возлюбленного!
– Я надеюсь, ваши несчастья были не столь безысходны?
– Да, я претерпел все это! Я поведаю тебе свою печальную историю. И ты увидишь, что твой жребий стократ счастливей. Я расскажу тебе о своих преступлениях.
Сесилия отказалась было слушать его, но старик не согласился, чтоб его щадили; и, поскольку ей давно хотелось узнать о событиях его жизни, она была рада удовлетворить свое любопытство.
– Не стану подробно рассказывать о своей семье, – начал мистер Олбани. – Я уроженец Вест-Индии; в раннем возрасте меня отослали сюда получать образование. Еще в университете я увидал и полюбил прелестный цветок, нежнейшее сердце, которое было навсегда разбито дурным обращением! Дочь крестьянина, она была бедна и беззащитна, но находилась в расцвете своих пятнадцати лет, и ее сердце стало легкой добычей. Мои приятели-студенты осаждали ее; к ней применялись любые хитрости обольщения, но тщетно. Она была только моей, и, очарованный такой преданностью, я решил жениться на ней вопреки любым возражениям. Неожиданная смерть отца заставила меня уехать обратно на Ямайку. Я опасался оставлять это сокровище без защиты, однако жениться на ней сразу или взять ее с собой было бы неприлично, поэтому я обещал ей вернуться, как только улажу свои дела, и поручил другу приглядывать за нею на время моего отсутствия.
Безумием было покинуть ее и довериться другому… Вступив в права наследства, я опьянел от внезапного могущества. Я забыл свой прелестный цветок, погрузился в пучину разврата и порока, бросив его на произвол судьбы. Лишь лихорадка, итог моей невоздержанности, впервые дала мне время поразмыслить. Моя возлюбленная была отомщена: ко мне впервые пришло раскаяние. Ее образ вновь воскрес в моей душе. Поправившись, я возвратился в Англию, но она исчезла! Негодяй, которому я поручил заботиться о ней, притворился, будто ничего не знает. И вот отчаянные поиски привели меня в деревенский домик, где он укрывал ее ото всех! Я сказал, что явился, чтобы по чести и совести предложить ей выйти за меня. Однако она сразу же подтвердила роковой слух о своем падении!
Чем отплатил я за эту непосредственность? Проклятиями! Я оскорблял ее самыми последними словами и поносил даже за то, что она мне призналась! Я ногой отпихнул ее от себя! Отпихнул? Нет, долой стыд! Я варварски избил ее! Я оставил ее беспомощную, жалкую и бросился на поиски соблазнителя; но злодей был труслив: он сбежал. Раскаиваясь в своем безумстве, я вновь поспешил к бывшей возлюбленной; немного охладев, я устыдился своего свирепого гнева. И я вернулся, чтобы утешить ее, – но она опять исчезла! Долгих два года я скитался в бесцельных поисках, забросив дела. Наконец я все же увидал ее – в Лондоне, одну, бредущую ночью по улицам… Я в ужасе последовал за нею – и очутился в чудовищном месте! Вокруг были буйные, пьяные мерзавцы, но она тут же увидела и узнала меня! Мы не могли вымолвить ни слова, через мгновение она потеряла сознание и упала. Однако я не поддержал ее. Другие люди привели ее в чувство. Тогда я приблизился, схватил ее за руку и повел, почти потащил за собой. Она дрожала и едва могла идти, но не проявляла ни согласия, ни возражения, и вид у нее был испуганный.
