На следующее утро, когда все семейство завтракало, явился Белфилд.
Войдя в комнату, он густо залился краской, устыдившись последствий своего обнищания и изменившегося вида. Мистер Монктон принял его с сердечностью, а Сесилия, видевшая, что философия вступила в противоречие с самолюбием, заставила себя улыбаться. Мисс Беннет держалась незаметно, как и всегда, а леди Маргарет, не терпевшая друзей своего мужа, сегодня была неучтива не более, чем обычно. Тем не менее Белфилда задело ее грубое высокомерие. Однако дружелюбие мистера Монктона и доброта Сесилии показались ему достойным возмещением неласкового приема ее милости, так что он сдержал негодование и занял свое место за столом.
– Надеюсь, сие приятное общество, – сказал он, обращаясь к одной Сесилии, – не раскритикует мой сегодняшний наряд. Он полностью соответствует старинному уставу, утвержденному в незапамятные времена. Спешу сообщить вам, что я встал под потрепанные знамена бумагомарак! Должно быть, я кажусь вам непостояннейшим из людей. Вчера я опять краснел оттого, что вы застали меня за новым ремеслом, хотя я едва успел оставить прежнее, убедившись, что сделал негодный выбор.
– Почему же вы не вернетесь к семье и к первоначальному образу жизни? – спросила Сесилия.
– Боюсь показываться близким на глаза – спорить с ними мне не по душе, но я не могу снова вернуться к той жизни, какой они для меня хотят.
– Но неужели вы действительно воображаете, что сможете жить писательством? – воскликнул мистер Монктон.
– Я не просто воображаю, – ответил Белфилд, – я уже пошел этим путем.
– И этот путь, – воскликнул Монктон, – не что иное, как путь Дон Кихота, принявшегося за Книгопродавцев?
– Это донкихотство, – смеясь возразил Белфилд, – которое, верно, кажется вам нелепым, требует больше души и ума, чем что-либо еще. У вооруженных пером такие же понятия о чести, как у вооруженных мечом.
– Значит, – лукаво подхватил Монктон, – ежели кому-нибудь понадобится язвительный памфлет, сладкоречивый панегирик, газетный скандал или сонет для дамы…
– Нет, нет, – тут же перебил его Белфилд, – если вы воображаете меня писакой, которого нанимают для клеветы или лести, то не имеете представления ни о моем положении, ни о характере. Я буду сам выбирать темы, и мои сатиры будут касаться всего на свете.
На языке у мистера Монктона уже вертелся скептический ответ, но, прочтя во взгляде Сесилии сочувствие Белфилду, он сдержал насмешку и воскликнул:
– Это сказано человеком чести, труды которого, возможно, принесут свету пользу!
– С ранней юности, – продолжал Белфилд, – литература была для меня излюбленным предметом. Меня неудержимо тянуло к ней, она препятствовала моему продвижению, ибо сообщала отвращение к другим занятиям, но никогда прежде я не понимал, что она может стать моей опорой.
– Сердечно рада, сэр, – промолвила Сесилия, – что все ваши мытарства наконец завершились проектом, который сулит вам столько радости. Но вы, конечно, позволите вашим сестре и матушке принять в нем участие?
– Боюсь, они посмотрят на то, что я считаю благополучием, с совсем другой стороны. У меня не хватит мужества перенести их слезы, без которых, я уверен, не обойдется, когда они меня увидят.
– Так значит, вы из заботливости так жестоки и заставляете их думать, что забыли о них? – с полуулыбкой заметила Сесилия.
Упрек был сделан с деликатностью, особенно воздействовавшей на Белфилда.
– Наверно, я ошибся! Я тотчас пойду к ним!
Мистер Монктон, посмеявшись над горячностью молодого человека, настоял на том, чтобы он сперва закончил завтрак.
– Самое тяжелое для ваших родных, – сказала Сесилия, – это ваше бегство. Увидев, что вы счастливы, они быстро примирятся с любым занятием, какое бы вы ни выбрали.
– Счастлив? – с воодушевлением повторил Белфилд. – О, я в раю! Я перенесся из глухих краев в утонченный, цивилизованный мир! Жизнь, которую я вел в той лачуге, была жизнью дикаря.
– Но разве не вы, – спросила Сесилия, – совсем недавно ратовали за свою лачугу и физический труд?
– Верно, но то была ложная философия. Приближение зимы возвестило мне о моей ошибке. Стало холодно и уныло, я затосковал по излишествам комфорта, которых раньше не ценил. Не привыкший к таким тяготам, я понял, что не могу сносить их, и был вынужден отказаться от прежних намерений.
Тем временем завтрак закончился, и Белфилд снова встал, чтобы попрощаться.
– Значит, сэр, отсюда вы сразу пойдете к родным? – спросила Сесилия.
– Нет, сударыня, – нерешительно ответил он. – Не нынче. Возможно, завтра утром… Теперь уже поздно, а у меня есть чем заняться.
– Ах, мистер Монктон! – воскликнула Сесилия. – Что вы натворили, уговорив его остаться до конца завтрака!
– Признаюсь, теперь, поостыв, я хочу избежать тяжкой обязанности лично поведать им о своем положении, – объяснил Белфилд, – поэтому собираюсь вначале написать им.
– Так вы все же увидитесь с ними завтра?
– Конечно… Полагаю, да.
– Можно я облегчу вам задачу, передав им весточку от вас?
