– Я ничего не стал бы говорить без ее согласия! Она дала мне позволение, и батюшка также.
– О небеса! Возможно ли это!
И она в порыве изумления и радости стиснула руки.
–
– Нет, нет, – воскликнула она, а глаза ее лучились счастьем и надеждою, – я ничего не желаю… Но скажите мне, как же это… Мне
– Какую надежду доставила бы мне ваша обворожительность, если бы я прибыл с любым другим предложением! Но вы не можете… Нет, было бы безумием уповать на ваше согласие! Безумие даже желать этого… Для вас, такой благородной, жертва, которую я должен вам предложить…
– Говорите без утайки! И будьте уверены в успехе! Я прямо и открыто заявляю, что пойду на любые жертвы, если только они одобрены миссис Делвил.
Делвил некоторое время молчал, не в силах продолжать. Впервые Сесилия была так откровенна. Но он все еще колебался, и тогда она сама протянула ему руку со словами:
– Что мне еще сделать? Вам довольно такого поручительства?
– Я ни за что не отверг бы его, – воскликнул он, с упоением сжимая ее пальцы, – но скоро вы сами отнимете у меня свою руку, ведь единственное условие, на котором я навсегда смогу завладеть ею, заставит вас расписаться в отказе от врожденного права и наследства. Разве сможете вы пожертвовать всем этим ради меня? Откажетесь ли от состояния своего покойного дядюшки ради человека, которому ради вас не позволили отречься от родового имени? И согласитесь ли стать моей женой, принеся в приданое лишь десять тысяч фунтов отцовского наследства, как если бы вашего дяди никогда не было и вы не были его наследницей?
Для Сесилии это был удар, какого она еще не испытывала, более жестокий, чем все прежние беды. При предложении расстаться с дядюшкиным состоянием, которое, при всей его притягательности, до сих пор доставляло ей одни страдания, ее сердце, совершенно безучастное к богатству, тут же согласилось на это условие. Но при упоминании отцовского наследства, от которого не осталось ни гроша, ее охватил ужас! Она побледнела и невольно отдернула руку. Делвил, задетый ее явным испугом, тут же заключил, что его предложение ей не угодило.
– Простите, сударыня, мне нет оправдания. Я поддался романтическому порыву, но ваше благоразумие остудило его. Я заслужил то унижение, которое испытываю сейчас.
– Так вы не знаете, – слабым голосом произнесла Сесилия, – что я не могу согласиться?
– Не можете и, вероятно, не хотите?
– Нет! Не могу… Отцовского наследства больше нет!
– Невозможно!
– О, это так! И вашему батюшке это отлично известно. Разве он не намекал вам об этом?
– Вот и ужасное подтверждение! – воскликнул Делвил.
– Значит, вы все же слышали об этом?
– О, я счел это гнуснейшей из выдумок!
– Увы! Это бесспорный факт; однако обстоятельства дела вам, возможно, передали в искаженном виде.
– Действительно в искаженном! Мне сказали, что вас застали прячущейся вместе с Белфилдом в задней комнате, что от наследства, доставшегося вам от родителей, ничего не осталось и что еще до совершеннолетия вы имели дело с ростовщиками!.. Все это мне сообщил отец. Поверьте, ему было нелегко заставить меня слушать!
– Однако все, что вам сказали, – правда, хотя…
– Правда? Но я отверг все обвинения в ваш адрес!.. Я собственной честью поклялся опровергнуть каждое утверждение!
– Благородный Делвил! – воскликнула Сесилия, расплакавшись. – Именно этого я и ждала от вас!
– Но почему мисс Беверли плачет? Все эти факты наверняка извращены, так соблаговолите же рассеять тайну!
И Сесилия со всей возможной точностью и ясностью, на какие была способна, поведала, как заняла деньги для мистера Харрела у еврея и почему хотела избежать встречи с его отцом в доме миссис Белфилд. Делвил слушал ее рассказ с каким-то мучительным вниманием и уже восторгался ее поведением, негодовал на то, что с нею так дурно обошлись, сочувствовал ее убыткам, и вся история в целом привела его в восхищение тем, что подтвердила ее безвинность.
