Достойный лекарь рассудил, что грозный кризис, по крайней мере, послужит предлогом для примирения молодого человека с отцом. Поэтому он навестил этого господина в доме на Сент-Джеймс-сквер и доложил ему о болезни Сесилии и горе его сына. Мистер Делвил был бы рад узнать, что союз, бесчестивший его род, расторгнут или что Сесилии больше нет, однако почувствовал себя крайне неуютно, услышав о бедствиях, которым в немалой мере способствовал его отказ предоставить прибежище. Поколебавшись между любовью и гневом, он спросил у врача совета, как прекратить ссору. Доктор Листер предложил собеседнику пойти с ним в лавку, чтобы застать молодого человека врасплох. В это время Мортимер кружил где-то в своих одиноких странствованиях, и доктор ухитрился под предлогом ожидания подвести своего спутника к комнате больной. Мистер Делвил, который не знал, куда его ведут, увидав постель больной и хлопотавших вокруг нее людей, отшатнулся, но взгляд его случайно остановился на мертвенно-бледном лице Сесилии. Теперь он, несмотря ни на что, с радостью дал бы ей приют, лишь бы избавиться от все громче звучавшего голоса раскаяния.
Делвил, с нетерпением ожидавший доктора Листера в малой гостиной, при звуках новых шагов на лестнице встревожился и вышел, чтобы узнать, кто это. Увидев отца, он отпрянул, но мистер Делвил, оставивший наконец гордыню и не способный оправиться от потрясения, заключил его в объятия и произнес:
– Пойдем домой, сын мой! Это место погубит тебя!
– Ах, сэр, не думайте обо мне сейчас! Вы не должны быть добры ко мне. Я не в состоянии это вынести!
И, вырвавшись из отцовский объятий, бросился вон из дому.
Мистер Делвил был скорее напуган, чем разгневан уходом сына. Он вернулся к себе на Сент-Джеймс-сквер, терзаясь страхами и угрызениями совести.
Сесилия по-прежнему была в забытьи и, очевидно, не ощущала ни страданий, ни радости, когда за дверью послышался еще один голос и в комнату ворвалась Генриетта Белфилд. Прочитав в газете объявление, она не откладывая устремилась в столицу и направилась прямо в ссудную лавку: прочтя, что «потерявшаяся дама часто упоминает некоего человека по фамилии Делвил», девушка тут же подумала о Сесилии. Описание внешности дамы тоже подходило. Мистер Арнот, напуганный не меньше Генриетты, одолжил ей свой экипаж, и она провела в дороге всю ночь.
Подлетев к постели, девушка воскликнула:
– Кто это? Разве мисс Беверли? Ее не узнать!
– Вы должны уйти, мисс Белфилд, – сказала Мэри. – Доктора говорят, миледи нельзя беспокоить.
– Кто посмеет меня выдворить? Никто, Мэри! Пока она жива, я никуда не уйду…
В комнате появился доктор Листер.
– Юная леди, – заметил он, – советую вам пойти в соседнюю комнату и немного успокоиться. Это очень нехорошо – вот так заявляться к тяжело больному человеку.
– О, мисс Беверли! – зарыдала Генриетта. – Слышите, как меня попрекают? Поговорите со мной! Скажите им, что бедная Генриетта вам ничем не повредит!
Доктор Листер, в глубине души тронутый искренним горем Генриетты, все же не согласился с ней, но девушка только сильнее разволновалась и еще больше уверилась в безнадежности Сесилии.
– О, просто взгляните на нее! Как изменился цвет лица!.. Она не видит и не узнает меня… Лучше бы мне было умереть прежде, чтобы не видеть этого! Теперь у меня на всем свете не осталось ни одного друга!
– Безобразие! – воскликнул доктор Листер. – Уведите ее.
– Нет! – в отчаянии воскликнула Генриетта. – Я буду с ней до ее последнего вздоха и даже после!
Тут доктор совсем рассердился и наконец выставил ее в соседнюю комнату. После он, по доброте своей, зашел к девушке и убедил ее, что она может навредить Сесилии, а потом заставил пообещать, что она не вернется в комнату больной, пока не найдет в себе силы крепиться.
Вечером, пока Делвил с доктором Листером печально бродили по улицам, в покоях все еще не пришедшей в себя Сесилии разыгралась новая сцена. Явился Олбани в сопровождении троих детей, опрятных, чистеньких и румяных.
– Взгляни, кого я привел! – воскликнул он. – Кто доставит тебе утешение и радость? Три невинных ребенка, одетых и накормленных твоими щедротами!
Однако Сесилия ничего не видела, и Олбани, несколько удивленный, подошел ближе.
– Ты ничего не скажешь? – спросил он.
– Она не может, сэр, – объяснила одна из сиделок. – Вот уже много часов, как она молчит.
Несколько минут Олбани печально созерцал ее, затем с глубоким вздохом вымолвил:
– Какую скорбь несет беднякам сей день!
После он повел детей прочь, но неожиданно вернулся.
– Возможно, я больше ее не увижу! Так неужели я не помолюсь за нее? Давайте преклоним колени вокруг ее постели и вместе помолимся за нее. Возденьте руки, а я прочитаю молитву от всех нас.
Он стал на колени, и Генриетта с Мэри тут же присоединились к нему.
– Нежный цветок, – воскликнул Олбани, – рано погубленный несчастьями, но благоухавший чистотою! Ты уйдешь тихо, ибо праведно жила!
Он смолк; сиделки и миссис Уайерс, потрясенные и взволнованные, приблизились к постели и тоже опустились на колени.
