Не смея моргнуть, Марфа с ужасом смотрела в лицо чудовища, и внезапно у нее пронеслась мысль, что он прав. Ведь никто не смеет видеть лица слухарок, все они подобны безликим призракам.
— Ты… это ты говорил со мной вчера ночью?
Туманный мальчик ничего ей не ответил, лишь запрокинул голову и расхохотался, а затем распался на сотни облачных пушинок и исчез. Медленно рассеялась и поволока вокруг.
Долго еще Марфа сидела в снегу, не смея шевельнуться. До тех пор, пока к ней не приблизился заяц и не ткнулся носом в ее колени. О чем думала слухарка, о чем догадывалась и чего страшилась? Марфа и сама не понимала, в голове у нее был сплошной туман.
Поднимаясь с земли, слухарка отыскала свою корзину, выпавшую из рук, и снова продолжила путь, словно и не было ничего. Словно ей все причудилось. Не может Туманного бога существовать, ведь в него веруют горцы, а у них, снегров, есть Огнекрыл, стало быть, больше и не может никого быть, не должно быть. На онемевших ногах Марфа брела сквозь сугробы, проваливалась в них по колено, но все равно продолжала идти.
Долог был ее путь, и все же слухарка добралась до деревни. Поселение то было небольшое, всего-то с десяток домов, но каждая хижина и каждый переулок были наполнены самыми светлыми воспоминаниями, какими бывают дни беззаботной юности.
Внезапно Марфа остановилась у одного из домов. Его стены были крепче, чем у соседских построек, а черепица крыши оставалась все такой же прочной, какой ее впервые уложил отец. Не пошли по фасаду трещины, почти не потемнел камень и, Марфа уверена, внутри там все так же тепло и хорошо, как раньше. Словно и не было всех этих лет.
Из дома вдруг выскочила пара ребятишек, а за ними на улицу вышла и женщина средних лет. Грозно бранясь, она звала негодников обратно, но тем, похоже, дома сегодня не сиделось. Дети закружили вокруг Марфы, заставив мать тоже обратить внимание на незнакомку. С минуту хозяйка дома смотрела на нее и хотела, было, поздороваться со слухаркой, которую наверняка прислали из собора Огнекрыла. Как вдруг ее осенило.
— Марфа? Боже мой, неужто ты? — широко улыбнувшись, она поспешила к племяннице и крепко обняла. — Так значит, это тебя к нам прислали из храма? Как же ты выросла! Мы так давно не виделись, что теперь я совсем тебя не узнаю. Ох, из-за этой вуали совсем не разгляжу твоего лица. — Тетя потянулась к ее фате, но Марфе ничего не оставалось, как ее остановить.
— Простите, но мне нельзя ее снимать даже рядом с близкими людьми.
— Ох, извини меня, дитя. Твоя тетка совсем не знает манер. Ты уж не серчай, просто слишком много лет я провела в этой глуши.
Глуши, значит? А вот Марфе нравились здешние края, хоть и далековато от замка. Но тетушке сказать об этом она не успела, женщина мгновенно схватила ее под руку и скорее повела в дом, а по пути только и приговаривала, какая же ее племянница тощая и замершая.
— Садись скорее к огню!
Женщина развела огонь и усадила гостью поближе к теплу. Марфа и правда продрогла, едва смогла разжать пальцы. Слухарка потянулась ладонями к огню и только сейчас заметила, как побелели ее руки, они были точно снег. Огрубевшая кожа шелушилась и кое-где проступили мелкие трещины.
— Да, совсем крошкой я тебя помню, Марфа. Все никак не привыкну, что ты теперь слухарка да еще и старшая! Отец был бы горд тобой. — Женщина вздохнула и, схватив, какую-то тряпку принялась натирать одну из кастрюль. — Все-таки как же хорошо, что сперва ты решила навестить меня, Марфа! Уже четвертый день мы ожидаем слухарку из собора. Я не была уверена, что пошлют к нам именно тебя.
— Должна была пойти сестра Элиза, но она захворала. — Марфа грела руки у огня, и к кончикам пальцев постепенно возвращалась чувствительность. Жаль, что вместе с нею вернулась и боль. — Ночи в соборе становятся все холодней.
— Это верно, нам с малышами тоже нелегко приходится…
Марфа рассматривала дом и здесь, изнутри, он казался еще более надежным, чем снаружи. В таком доме и скоротать зимы не страшно. Отец хорошо постарался, когда возводил эти стены, каждый камешек здесь подобран с особой тщательностью и любовью. Марфа мало что помнила из своего детства, ведь в собор ее отдали очень рано, но все-таки этот дом ей не забыть и по сей день. Мало что в нем изменилось, разве что шума и детского хохота стало побольше. Но это не так уж и плохо.
— У вас такая большая семья, госпожа. Вы редко писали мне о том, как поживаете, с тех пор, как отдали меня в собор.
— Ох, прости меня, Марфа. Но погляди, сколько забот вокруг! — озабочено вздохнула она, принимаясь с еще большим энтузиазмом натирать посуду. — И пожалуйста, называй меня тетушкой Нелли, как раньше. Ведь мы с тобой не чужие.
Тетушка улыбнулась ей, и Марфе тоже стало теплее на душе. И все же промелькнула мысль, что в такой большой семье еще один ребенок не стал бы слишком большой обузой. Отдала бы тетя ее в собор, если бы Марфа была не дочерью ее брата, а ее собственным ребенком? Слухарка качнула головой, отгоняя эти мысли.
— Может быть, вам помочь, тетушка?
— О нет, не нужно! Ты же наша гостья и погляди, как ты замерзла.
