Ее выступление в тот день чрезвычайно меня взволновало. Мы сели ужинать группой около десяти человек, и Тони через переводчиц заговорила со мной. Она сказала, что на протяжении всей своей речи искала в толпе мои глаза, потому что у нее было чувство, что она обращается к моему сердцу. И что ту песенку, которую она спела во время выступления, она пела во имя надежды на новое начало для всех наших народов. И эта женщина наколдовала, скажу я вам, очень мощное заклинание. Чукво в мире осталось всего четырнадцать тысяч. В своей речи она сказала: «Печально, когда целый народ перестает существовать». И потом спела эту песенку, которую, по ее словам, всегда поют в ее народе, когда происходит что-то новое. Ее круглые темные глаза и тяжелые волосы, гладкие, как шубка тюленя, блестели и колыхались в такт музыке. От этого у меня по спине пробежал холодок: хотя Черных американ/ок в мире двадцать один миллион, мне кажется, что мы тоже вымирающий вид, и это так печально, что наши культуры умирают. Мне казалось, что из всех этих людей на конференции только мы вдвоем, Тони и я, разделяем это знание и эту угрозу. За ужином Тони всё говорила мне, как я красива, как она унесет с собой навсегда не только мою красоту, но и мои слова, что мы должны разделять не только наши печали, но и наши радости и когда-нибудь наши дети будут свободно говорить между собой. Она произносила тост за тостом за женщин и их силу. Всё это через переводчиц. Я пыталась решить, как всё это понимать, когда Тони встала, подошла и села рядом со мной. Она коснулась моего колена и поцеловала меня, и так мы просидели весь ужин. Мы держались за руки и целовали друг дружку, но всякий раз, когда мы говорили между собой, это происходило через наших переводчиц, светловолосых русских девушек, которые фальшиво улыбались, переводя наши слова. Полагаю, мы с Тони соединены где-то посреди Алеутских островов[30].
Она поцеловала мою фотографию на моей книге, затем встала, поблагодарила нас за ужин и удалилась вместе с латвийским делегатом из Риги.
Мы снова в Москве, всё такой же холодной и дождливой. Вид на город с мокрыми крышами почти так же тосклив, как и на Нью-Йорк, разве что на горизонте еще торчат огромные строительные краны. Кажется, в Москве постоянно идет невероятное количество строек. В Нью-Йорке тоже, но они не так видны на горизонте. Кварталы здесь застраиваются не встык, как в Нью-Йорке. Здесь на один квартал приходится два больших многоквартирных дома, стоящих под разными углами, а кругом масса зелени и иногда даже целые скверы между ними. Иначе говоря, здесь явно тщательно подходят к городскому планированию и обращают внимание на то, как людям нужно и хочется передвигаться по своему району. И в Нью-Йорке, и в Москве живет около восьми миллионов человек, но в Москве можно без страха прогуляться после наступления темноты. Похоже, что проблемы уличной преступности в Москве нет. Возможно, официальные и настоящие причины этого различаются, но это факт. Меня поразило, как много людей и даже детей ходит по паркам после захода солнца.
Когда я только приехала в Москву из аэропорта, я заметила, что движение на улицах постоянно довольно оживленное, но при этом не было заметно пробок или больших задержек, хотя это был как раз тот час, когда большинство людей едут с работы домой. Кажется, что это большое достижение для города с восьмимиллионным населением, и я подумала, что Москва, должно быть, находит новые и творческие решения своих транспортных проблем. Конечно, когда я увидела метро, я поняла, в чем тут дело. Здесь не только безупречно чистые станции, но и быстрые и удобные поезда – я и вообразить не могла, что поездка на метро может быть настоящим удовольствием.
Мне потребуется немало времени и множество снов, чтобы переварить всё, что я увидела и пережила за эти беспокойные две недели. Я даже не упомянула ту тесную связь, которую ощутила с некоторыми африканскими писатель/ницами, и то, как трудно было познакомиться с другими. У меня нет оснований полагать, что Россия – свободное общество. И нет оснований верить, что Россия – общество бесклассовое. Похоже, это даже не эгалитарное общество в строгом смысле слова. Но буханка хлеба в самом деле стоит всего несколько копеек, и кажется, у всех, кого я встречала, хлеба в достатке. Конечно, я не видела ни Сибири, ни лагерей, ни психиатрических больниц. Но сам этот факт в мире, где большинство людей – определенно большинство Черных – живут на грани голода, полагаю, уже много значит. Если проблема с хлебом решена, появляется хотя бы возможность задуматься о других проблемах.
