Снова и снова я прихожу к убеждению, что самое важное для меня должно быть высказано, выражено в словах и разделено с другими, даже если я рискую получить в ответ удар или непонимание. Говорить идет мне на пользу, каковы бы ни были прочие последствия. Я стою здесь как Черная лесбийская поэтесса, и значение всего этого вторично по сравнению с тем, что я всё еще жива, хотя могла бы умереть. Без малого два месяца назад одна врачиня, а за ней второй врач сказали, что мне требуется операция на груди и что с вероятностью от 60 до 80 процентов опухоль злокачественная. Три недели с этого сообщения до самой операции стали агонией, когда мне пришлось не по своей воле переустроить всю свою жизнь. Операцию сделали, и опухоль оказалась доброкачественной.
Но в эти три недели я была вынуждена взглянуть на себя и свою жизнь с жестокой и неотложной ясностью. От этого потрясения я до сих пор не оправилась, но еще это сделало меня сильнее. Это ситуация, с которой сталкиваются многие женщины, в том числе некоторые присутствующие здесь сегодня. Отчасти то, что я пережила за это время, помогло мне пролить свет на то, как я вижу преобразование молчания в язык и действие.
Когда мне пришлось не по своей воле и в самом сущностном смысле осознать свою смертность и то, чего я хочу в жизни, какой бы короткой она ни оказалась, в этом беспощадном свете резко обозначились приоритеты и упущения, и оказалось, что больше всего я сожалею о своих молчаниях. Чего я вообще всё это время боялась? Выразить сомнение или высказать то, во что я верю, могло принести боль или смерть. Но все мы постоянно переживаем боль по множеству причин, и всякая боль либо изменится, либо закончится. Смерть же есть окончательное молчание. И она теперь может прийти быстро, без оглядки на то, сказала ли я то, что должно было быть сказано, или только предавала саму себя в мелких умолчаниях, планируя, что однажды заговорю, или ожидая, что кто-то выскажется за меня. И я стала замечать, что внутри меня есть способность к действию и она проистекает из знания, что хотя лучше всего вовсе не бояться, но если учиться смотреть на свой страх со стороны, это придает сил.
Я умру, рано или поздно, высказавшись или нет. Мои молчания меня не защитили. Ваше молчание не защитит вас. Но с каждым произнесенным словом, с каждой моей попыткой высказать те истины, которые я ищу и поныне, я соприкасалась с другими женщинами, пока мы вместе изучали слова, подходящие для того мира, в который все мы верили, преодолевая различия между нами. И внимание и забота всех этих женщин дали мне силу и позволили пристально изучить основы, на которых я строю свою жизнь.
Женщины, которые поддерживали меня тогда, были Черными и белыми, старыми и молодыми, лесбиянками, бисексуалками и гетеросексуалками, и все мы вели общую войну с тиранией молчания. Все они дали мне силу и внимание, без которых я не смогла бы пройти через это целой и невредимой. В эти недели острого страха пришло знание: в войне, которую все мы ведем с силами смерти, открыто или подспудно, сознательно или неосознанно, я не только жертва, но и воительница.
Каких слов вам пока недостает? Что вам нужно сказать? Какие тирании вы проглатываете день за днем и пытаетесь усвоить, пока не заболеете и не умрете от них, так и не нарушив молчание? Может быть, для кого-то из вас в этом зале я – олицетворение одного из ваших страхов. Потому что я женщина, потому что я Черная, потому что я лесбиянка, потому что я – это я, Черная женщина, воительница, поэтесса, делающая свою работу – и я спрашиваю: делаете ли вы свою?
И, конечно, мне страшно, потому что преобразование молчания в язык и действие – это акт саморазоблачения, а это всегда кажется опасным. Но моя дочь, когда я рассказала ей про нашу тему и про мои трудности с ней, ответила: «Скажи им, что если молчать, то ты так никогда и не станешь целой, потому что тогда внутри тебя всегда будет сидеть эта частичка, которой нужно, чтобы ты ее сказала, и если ее игнорировать, она становится всё злее и злее, всё горячее и горячее, и если ты ее не выскажешь, то когда-нибудь она просто возьмет и врежет тебе в зубы изнутри».
