Одри: На педагогическом отделении открывалась программа для белых студенток, которым предстояло работать в нью-йоркских школах. Леман был на 99 процентов белым, и как раз выпускницы педагогического отделения должны были учить Черных детей в городских школах. Так что курс назывался «Раса и городская жизнь». Там у меня были все эти белые студентки, которые спрашивали: «Что происходит? Почему дети в классе нас ненавидят?» Я не могла поверить, что они не понимают, как строить взаимодействие на самом элементарном уровне. Я объясняла: «Когда белый ребенок говорит, что дважды два – четыре, вы просто отвечаете: „Правильно“. Если в том же классе встает Черный ребенок и говорит, что дважды два – четыре, вы хлопаете его по спине и говорите: „Ого, да ты молодец!“ Что вы на самом деле этим сообщаете? А что происходит, когда вы идете по улице в школу? Когда вы заходите в класс? Давайте разыграем по ролям». И тогда из этих белых молодых студенток изливался наружу весь их страх, всё их отвращение – раньше с ними об этом никогда не говорили.
Адриенна: Там, наверное, были в основном женщины, да? На педагогическом отделении.
Одри: Да, в основном женщины, и ощущение было такое, что они вынужденно идут на жертвы. Но после двух семестров я стала думать, что лучше бы эту работу делали белые. Эмоционально это было ужасно затратно. В моих группах было не больше одной или двух Черных студенток. Один студент бросил курс, сказав, что ему это не подходит, и я подумала: погодите-ка, ведь расизм искажает не только белых людей – а как же мы? Как быть с воздействием белого расизма на то, как Черные люди относятся друг к дружке? Ведь расизм интернализируется? Как быть с Черными учительницами, которые идут работать в гетто? И я поняла, что у Черной учительницы, которая идет в нью-йоркскую школу после расистского, сексистского образования, есть другие проблемы, не менее серьезные.
Адриенна: Ты имеешь в виду, в смысле ожиданий?
Одри: Не только в смысле ожиданий, но и в смысле самовосприятия, в смысле непонимания, на чьей стороне быть. В смысле идентификации с угнетателем. И я подумала: кто начнет разговор об этом? Что с этим делать? Вот к чему мне хотелось приложить свои силы. Между тем, на дворе 1969 год, и я размышляю: каково мое место во всем этом? В моей группе были две Черные женщины, и я пыталась поговорить с ними о том, что нам, как Черным женщинам, надо объединяться. Черные организации в кампусах готовились к весенним акциям. И эти женщины ответили: «Ты ненормальная, мы нужны нашим мужчинам». Это было абсолютное отвержение. «Нет, мы не можем объединиться как женщины. Мы Черные». Но я не могла бросить попытки распутать этот клубок, потому что знала, что, как только перестану пытаться исправить это дерьмо, оно меня засосет. Единственная моя надежда – копаться в этом, распутывать все эти нити. Моя любовь к Фрэнсис, Эд, дети, преподавание Черным студенткам, женщины.
А в 69-м Городской колледж захватили Черные и пуэрториканцы[102]. Черные студенты на баррикадах вместо занятий. Мы с Иоландой приносили им суп и одеяла и видели, как Черных девушек трахают на столах и под партами. И хотя мы пытались говорить с ними как с женщинами, в ответ мы слышали одно: «Так ведь у нас революция!» Было больно видеть, как Черных женщин используют и эксплуатируют, как всё это происходит одновременно. Я сказала: «Я хочу снова учить Черных студенток». Я пошла в Колледж имени Джона Джея[103] и предложила декану курс по расизму и городской жизни, и он сказал: «Давайте». Я читала два курса: этот и еще один новый, который я предложила отделению английского языка и который подходил к подготовительному письму[104] через творчество. Это было преподавание в борьбе.
Адриенна: Джон-Джей был в основном полицейским колледжем, да?
Одри: Изначально это был полицейский колледж, но я пришла туда в 1970 году, когда уже работал открытый прием[105], и тогда Джон-Джей превратился в четырехлетний высший колледж, куда набирали и обычных студентов, и служащих городской полиции. По английскому и истории там не было Черных преподавательниц. Большинство поступающих были Черными или пуэрториканцами. А моя манера держаться совсем не внушала страха.
Адриенна: Я видела, как ты держишься в Джон-Джее, и я бы не назвала твою манеру особенно дружелюбной, но это было немного позже…
Одри: …кроме того, я была Черной женщиной. И вот я пришла и начала вести этот курс, и настроена я была весьма решительно. Курс оказался очень популярным. На него записалась масса Черных и белых полицейских. А я буквально панически боялась пистолетов.
Адриенна: Они носили пистолеты?
