Одри: Да, взять на себя обязательство быть избирательно открытыми. Мне пришлось сделать это с моим физическим выживанием. Как мне жить с раком и не сдаться перед ним в тех разнообразных смыслах, в каких это возможно? Что мне делать? И ведь когда сталкиваешься с этим, некому даже рассказать тебе о возможностях. В больнице я всё думала: ну, где-то должна же быть кто-то, какая-то Черная лесбиянка-феминистка с раком, как она с этим справлялась? А потом я поняла: эй, дорогая, пока что это ты и есть. Я читала все эти книги, а потом поняла: никто мне не объяснит, как через это пройти. Я должна тщательно выбирать, смотреть, что подойдет. Решимость, поэзия – да, всё в работу.
Адриенна: Я помню, как тебе только сделали первую биопсию, в 1977 году, и мы обе должны были выступать на панельной дискуссии в Чикаго. О «Преобразовании молчания в язык и действие». И ты сказала, что ни за что не пойдешь в Ассоциацию современных языков – помнишь? Что ты не можешь, что тебе это не нужно, что это не может представлять для тебя никакой важности. Но в итоге ты пришла туда и сказала то, что сказала, и сделала это для самой себя, но и не только для себя.
Одри: Ты сказала: «Может, просто расскажешь им о том, что ты только что пережила?» И я сначала возразила: «Да ведь это не имеет никакого отношения к теме дискуссии». И когда я это произнесла, я почувствовала слова «молчание», «преобразование». Я не говорила об этом опыте… Вот молчание… Могу ли я преобразовать его? Есть ли здесь какая-то связь? Прежде всего, как мне поделиться этим? Вот так набросок приобрел ясность на бумаге, как будто связи прояснились в процессе записывания. Это эссе[119] и «Литания о выживании»[120] появились примерно в одно время. У меня было чувство, возможно, телесное ощущение, что жизнь никогда не будет прежней. Если не сейчас, то рано или поздно мне придется с этим встретиться. Если не из-за рака, то по другому поводу мне придется всмотреться в условия, и значения, и причины моего выживания – перед лицом изменений. Многое из того, что я сделала, появилось раньше, чем я осознала, что у меня рак. Вопросы смерти и умирания, работа с властью и силой, чувство «за что я расплачиваюсь?», о котором я написала в том эссе, – всё это приобрело для меня важнейшее значение годом позже. «Применения эротического» написаны за четыре недели до того, как я узнала, что у меня рак груди, в 1978 году.
Адриенна: Опять же, это похоже на то, что ты говорила до этого – как ты писала стихи, которых еще не существовало, потому что тебе было нужно, чтобы они существовали.
Одри: Существование этого эссе позволило мне собраться и поехать в Хьюстон и Калифорнию, позволило мне снова начать работать. Я не знаю, когда бы я вернулась к писательству, если бы у меня не было этих слов. Ты за метила, как мы прошли полный круг, потому что именно здесь знание и понимание сплетаются. Понимание помогает делать знание доступным для применения – в этом и заключается безотлагательность, импульс, энергия. Я не знаю, как я написала большую прозу, которую только что закончила, но я знала, что я должна это сделать.
Адриенна: Тебе нужно было понять то, что ты знала, а потом сделать это доступным для других.
Одри: Верно. Сейчас это неразделимый процесс. Но мне самой нужно было сначала знать, что я знаю – мне нужно было почувствовать.
Я согласилась принять участие в конференции Института гуманитарных наук Нью-Йоркского университета год назад, полагая, что буду комментировать доклады о роли различия в жизнях американских женщин: различия по расе, сексуальности, классу и возрасту. Невключение этих вещей в рассмотрение ослабляет любую феминистскую дискуссию о личном и политическом.
Есть особая академическая самонадеянность в том, чтобы браться за обсуждение феминистской теории, не рассматривая наши многочисленные различия и не включая в разговор на сколько-нибудь значимых ролях бедных женщин, Черных женщин, женщин Третьего мира и лесбиянок. Однако же сегодня я, Черная феминистка-лесбиянка, стою здесь, потому что я была приглашена выступить на единственной панельной дискуссии в рамках этой конференции, где представлен вклад Черных феминисток и лесбиянок. О направленности конференции из этого остается сделать печальные выводы – в стране, где расизм, сексизм и гомофобия неразделимы. Когда читаешь программу, приходится предположить, что лесбиянкам и Черным женщинам нечего сказать об экзистенциализме, эротике, женской культуре и молчании, о разработке феминистской теории или о гетеросексуальности и власти. И что означает в личном и политическом плане тот факт, что тех двух Черных женщин, которые здесь всё же выступили, нашли буквально в последнюю минуту? Что это значит, когда орудия расистского патриархата используются для изучения плодов того же самого патриархата? Это значит, что изменения возможны и дозволены лишь в самых узких рамках.
