Я не нахожу творческого применения чувству вины, ни вашему, ни моему. Вина – лишь еще один способ избежать осознанного действия, потянуть время перед лицом острой необходимости сделать четкий выбор, перед лицом приближающегося шторма, который может и напоить землю, и повалить деревья. Если я говорю с вами в гневе, по крайней мере, я говорю с вами – я не приставила пистолет к вашей голове и не пристрелила вас на улице; я не смотрела на истекающее кровью тело вашей сестры и не спрашивала: «Что же она натворила, чтобы заслужить такое?» Такова была реакция двух белых женщин на рассказ Мэри Черч Террелл[143] о линчевании беременной Черной женщины, после которого ее ребенка вырвали из ее чрева. Это было в 1921 году, и Элис Пол[144] только что отказалась публично поддержать распространение Девятнадцатой поправки на всех женщин, отказавшись поддержать включение женщин Цвета, хотя мы участвовали в борьбе за внесение поправки.
Гнев между женщинами не убьет нас, если мы будем выражать его точно, если будем вникать в содержание того, что говорится, хотя бы с такой же энергией, с какой защищаемся от тона, которым это говорится. Когда мы отворачиваемся от гнева, мы отвергаем понимание, говорим, что примем лишь то, что уже известно, что до смерти знакомо и что не несет рисков. Я попыталась выяснить, в чем польза гнева для меня и в чем его ограничения.
Для женщин, приученных бояться, гнев слишком часто несет угрозу уничтожения. В мужском конструкте грубой силы нам внушили, что наша жизнь зависит от доброй воли патриархальной власти. Гнева других следовало избегать любой ценой, ведь из него нельзя было вынести ничего, кроме боли, суждения, что мы плохие, что мы не справились, не сделали того, что были должны. И если мы принимаем свое бессилие, то, конечно, любой гнев может нас уничтожить.
Но сила женщин – в способности признать творческую энергию различий между нами и противостоять тем искажениям, которые мы унаследовали без нареканий, но исправить которые теперь в нашей власти. Женский гнев может превращать различие в силу через понимание. Ведь гнев между равными рождает перемены, а не разрушение; неудобство и чувство утраты, которые он часто вызывает, не пагубны, они – признак роста.
Мой ответ на расизм – гнев. Этот гнев разъедал мою жизнь, только когда оставался невысказанным, бесполезным для всех. Он помогал мне и в классных комнатах, где не было ни света, ни учения, где от вклада и истории Черных женщин не было и следа. Он служил мне огнем в ледяной пустыне непонимающих взглядов белых женщин, которые видели в моем опыте и опыте моего народа лишь новые поводы для страха или вины. И мой гнев – не оправдание тому, чтобы вы не разбирались с вашей бесчувственностью, не повод отстраняться от последствий ваших же действий.
Когда женщины Цвета высказывают тот гнев, который так часто сопровождает наши контакты с белыми женщинами, нам говорят, что мы «создаем атмосферу безнадежности», «мешаем белым женщинам преодолеть вину» или «преграждаем путь к доверительной коммуникации и действию». Всё это – прямые цитаты из писем, которые я получила от участниц этой организации за последние два года. Одна женщина написала: «Поскольку Вы – Черная Лесбиянка, Вы будто облечены моральным авторитетом страдания». Да, я Черная, я Лесбиянка, и то, что вы слышите в моем голосе, – ярость, а не страдание. Гнев, а не моральное превосходство. Здесь есть разница.
Отворачиваться от гнева Черных женщин, оправдываясь или отговариваясь страхом, не значит наделить кого-то властью – это просто еще один способ сохранить расовую нечувствительность и силу неосознанных привилегий несокрушенными, нетронутыми. Вина – лишь еще одна форма объективации. От угнетенных всегда требуют еще и еще усилий, чтобы заполнить пробел между бесчувственностью и человечностью. От Черных женщин ожидается, что мы будем использовать наш гнев только ради спасения или просвещения других людей. Но это время прошло. Мой гнев принес мне боль, но он принес и выживание, и я не откажусь от него, не убедившись, что у меня есть что-то не менее мощное, чтобы заменить его на пути к ясности.
Кто здесь настолько зачарована собственным угнетением, что не может разглядеть отпечаток своего каблука на лице другой женщины? Для кого обстоятельства ее угнетения стали драгоценным и необходимым пропуском в круг праведниц, подальше от холодных ветров самоанализа?
