Я лесбиянка Цвета, и моим детям хватает еды потому, что я работаю в университете. Если из-за их полных животиков я не могу признать свою общность с женщиной Цвета, чьи дети не едят, потому что она не может найти работу, или с той, у кого нет детей, потому что ее чрево искромсано после подпольных абортов и стерилизации; если я не могу признать лесбиянку, которая решила не иметь детей; женщину, которая живет в шкафу, потому что ее гомофобное окружение – единственная поддержка в ее жизни; ту, которая выбрала молчание вместо еще одной смерти; ту, которая боится, что мой гнев спровоцирует взрыв ее собственного, – если я не могу признать в них другие воплощения самой себя, значит я участвую в угнетении не только каждой из них, но и в своем, и тогда гнев, который встает между нами, нужно использовать для ясности и взаимного усиления, а не для избегания через вину или дальнейшего разделения. Я не свободна, пока в заточении еще хоть одна женщина, даже если ее цепи совсем не похожи на мои. И я не свободна, пока закован еще хоть один человек Цвета. Так же, как не свободна и ни одна из вас.
Я говорю здесь как женщина Цвета, которая стремится не к разрушению, а к выживанию. Ни одна женщина не обязана менять мышление своего угнетателя, даже если это мышление воплощено в другой женщине. Я вскормила волчью пасть гнева и нашла в нем и свет, и смех, и защиту, и пламя для тех мест, где не было ни огонька, ни еды, ни сестер, ни пощады. Мы не богини, не матриархи и не доктрины божественного прощения; мы не карающие огненные персты и не орудия истязания – мы женщины, у которых в конечном счете всегда остается лишь наша женская сила. Мы научились использовать гнев, как научились использовать мертвую плоть животных. Мы переносили синяки и побои, мы менялись, и вот мы выжили и выросли, и, говоря словами Анджелы Уилсон[145], мы в самом деле движемся дальше. С бесцветными женщинами или без них. Мы используем все преимущества, которых добились, в том числе гнев, чтобы определить и создать мир, где все наши сестры смогут расти, где наши дети смогут любить и где способность пойти навстречу и прикоснуться к различию и удивительности другой женщины превзойдут наконец потребность в разрушении.
Потому что это не гнев Черных женщин растекается, как отрава, по земному шару. Это не мой гнев запускает ракеты, тратит больше шестидесяти тысяч долларов в секунду на реактивные снаряды и другие орудия войны и смерти, расстреливает детей в городах, копит запасы нервно-паралитического газа и химических бомб, насилует наших дочерей и нашу землю. Это не гнев Черных женщин вырождается в невидящую, дегуманизирующую силу, стремящуюся уничтожить всех нас, если только мы не дадим ей отпор всем, что у нас есть – нашей силой изучать и переопределять условия нашей жизни и труда, нашей силой воображать и воссоздавать – один мучительный гнев за другим, камень за тяжелым камнем – будущее взаимоопыляющих различий и землю, на которой будут возможны наши решения.
Мы рады всем женщинам, готовым встретиться с нами лицом к лицу, без объективации и без чувства вины.
Малкольм Икс[147] – особая фигура переломного периода моей жизни. Сегодня я стою перед вами – Черная, Лесбиянка, Феминистка – наследница Малкольма и его традиции, делающая свою работу, и моими устами призрак его голоса вопрошает у каждого и каждой из присутствующих: делаете ли вы свою?
Новых идей нет – есть только новые способы вдохнуть жизнь и силу в те идеи, которые нам дороги. Я не буду притворяться, что Малкольм Икс стал моим сияющим принцем, как только я впервые увидела или услышала его, потому что это было бы неправдой. В феврале 1965 года я растила двоих детей и мужа в трехкомнатной квартире на 149-й улице в Гарлеме. Я читала о Малкольме Иксе и Черных мусульманах. Я сильнее заинтересовалась Малкольмом Иксом, когда он покинул «Нацию ислама», когда Элайджа Мухаммад запретил ему говорить за его комментарий по поводу убийства Кеннеди – что посеешь, сказал он, то и пожнешь[148]. До этого я не обращала особого внимания на «Нацию ислама» из-за их отношения к женщинам и неактивистской позиции[149]. Я читала автобиографию Малкольма, мне понравился его стиль, и мне казалось, что внешне он похож на родственников моего отца, но я была в числе тех, кто не услышали голос Малкольма по-настоящему, пока смерть не сделала его громче.
Я совершила ту ошибку, которую до сих пор совершают многие из нас, – позволила СМИ (и я имею в виду не только белые СМИ) определять тех, кто приносит самые важные для наших жизней послания.
Когда я прочитала Малкольма Икса с тщательным вниманием, я увидела человека, куда более близкого к сложности подлинных перемен, чем все, кого я читала ранее. Многое из того, что я скажу сегодня, родилось из его слов.
