Я знаю эти вещи – и пока не знаю, что с ними делать. Но я очень хочу соединить их между собой так, чтобы они служили моей жизни и моей работе, а ощущение безопасности мне не так уж важно. Не знаю, как именно они могут продвинуть и осветить твою жизнь и работу, но знаю, что могут. Порой это и проклятие, и благословение поэтессы – воспринимать раньше, чем сможешь упорядочить воспринимаемое, – и это еще одно имя Хаоса.
Но, конечно, именно из Хаоса рождаются новые миры.
С нетерпением жду нашей встречи с глазу на глаз.
В последнее время вокруг меня так много смерти и утраты, безо всяких метафор и избавительных символов, что иногда мне кажется, что вся моя жизнь определяется единственным словом – страдать – и дополнением к нему – выносить. Та же проблема и с гневом. В последнее время я пережила его слишком много, а может быть, это мои механизмы замедляются или теряют эффективность, так что он просачивается в самые важные мои взаимодействия.
Пожалуй, именно поэтому Черным женщинам часто проще общаться с белыми женщинами, даже если это общение порой ведет к эмоциональному тупику. Ведь с белыми женщинами можно долго поддерживать взаимодействие на средней глубине, признавая эмоциональные пределы отношений между личностями.
Но почему же с Фрэнсис, хотя она и белая, это не так и с ней я встречаюсь на такой глубине, как ни с кем больше? Когда я говорю о нас с Фрэнсис, я говорю об отношениях не только огромной глубины, но и удивительной широты, о растворении различий без слияния. И еще я говорю о любви, созданной из нашей взаимной и многолетней приверженности тяжелому труду и конфронтации, где каждая из нас отказывается довольствоваться тем, что легко, или просто, или достаточно удобно.
Однако эта средняя глубина отношений, которая чаще встречается между Черными и белыми женщинами, несет в себе меньше угрозы, чем клубок неисследованных потребностей и ярости, с которым сталкивается любая пара Черных женщин, когда они стремятся обратиться друг к дружке прямо, эмоционально, каков бы ни был контекст их отношений. Это верно и для канцелярских служащих, и для политических активисток, и для любовниц. Но новые представления о себе и о том, что возможно между Черными женщинами, рождаются именно из распутывания этого клубка. Повторю, я говорю здесь о социальных отношениях, потому что нам необходимо исследовать динамику между женщинами не только в любовной связи, но и вне нее.
Я спрашиваю себя: использую ли я иногда свою борьбу с расизмом, чтобы избежать другой, еще более безответной боли? И если да, не ослабляет ли это порой энергию моей борьбы с расизмом, не замутняет ли ее, не подвергает ли ее внезапным давлениям и разочарованиям? Белые люди никогда не могут по-настоящему укрепить нас. Например: если прямо сейчас полностью устранить расизм из этих отношений среднего уровня между Черными и белыми женщинами, такие отношения могли бы стать глубже, но они всё равно никогда не удовлетворили бы нашу особую Черную женскую потребность друг в дружке в силу наших общих знаний, традиции и истории. Здесь задействованы две очень разные борьбы. Одна – война с расизмом белых людей, а другая – необходимость для Черных женщин встречать лицом к лицу и преодолевать расистские конструкты, лежащие в основе нашего взаимного голода. И две эти борьбы – совсем не одно и то же.
Но иногда кажется, что праведная ярость лучше тупой боли утраты, утраты, утраты. Моя дочь выходит из своей дочерней поры. Так или иначе уходят подруги.
Как часто я требовала от другой Черной женщины того, чего не осмеливалась дать себе сама: принятия, веры, свободного места, чтобы задуматься о переменах? Как часто я просила ее переступить через различия, подозрения, недоверие, застарелую боль? Сколько раз я ожидала, что она одна перепрыгнет через отвратительные расселины нашего взаимного выученного презрения, как животное, которое надрессировали зажмуриваться и игнорировать пропасть? Сколько раз забывала я задать этот вопрос?
Разве я не обращаюсь к тебе на единственном языке, который знаю? Обращаешься ли ты ко мне на своем единственном уцелевшем языке? Если я попытаюсь разобрать твой сквозь наши различия, означает/будет ли это означать, что ты услышишь мой?
Возьмемся ли мы исследовать эти вопросы или согласимся на то скрытое одиночество, которым оборачивается выученная терпимость к жизни друг без дружки – к этой тоске по смеху подруги, по темной непринужденности, совместности и разрешению быть самими собой – к той тоске, в которой мы обычно не признаемся, ведь иначе нам пришлось бы признать и потерю, и боль от этой потери, навязчивую, как легкая лихорадка, и такую же изнурительную?
