Язык, на котором нас учили отвергать себя и свои чувства как подозрительные, – тот же язык, на котором мы теперь отвергаем и подозреваем друг дружку. Слишком хорошенькая – слишком некрасивая. Слишком Черная – слишком белая. Неправильная. Я и так это знаю. Кто это сказал? Ты слишком странная, чтобы я тебя слушала. Ты говоришь на ИХ языке. Ты не говоришь на ИХ языке. Кто ты вообще такая? Думаешь, ты лучше других? Убирайся с глаз моих.
Мы отказываемся переступить через искусственные расстояния между нами и изучать наши истинные различия ради творческого обмена. Мы не можем общаться, потому что я слишком отличаюсь. Другими словами, мне необходимо подчеркнуть, что я – не ты. И дорога к гневу вымощена нашим невыраженным страхом взаимного осуждения. В америке нам никогда не давали свободно узнавать друг дружку как Черных женщин – мы встречаемся друг с дружкой в коконах из мифов, стереотипов, внешних ожиданий и чужих определений. «Вы – моя эталонная группа, но я никогда с вами не работала». Как вы меня оцениваете? Считаете ли такой же Черной, как и себя? Чернее вас? Недостаточно Черной? Как бы то ни было, в чем-нибудь я окажусь неполноценной…
Мы Черные женщины, нас определили как «вечно-неполноценных». Я должна преодолеть это, став лучше тебя. Если я буду достаточно от себя требовать, то может быть, я смогу стать чем-то другим, чем то, что они говорят о нас, чем-то не таким, как ты. Если я стану достаточно другой, то может быть, я больше не буду «негритянской сукой». Если я сделаю тебя достаточно непохожей на меня, тогда я не буду настолько нуждаться в тебе. Я стану сильной, лучшей, добьюсь успеха во всем, буду лучше всех, потому что никем другим я быть не смею. Это мой единственный шанс стать достаточно хорошей, чтобы стать человеком.
Если я остаюсь собой, ты не можешь принять меня. А если ты меня принимаешь, значит я та, кем хотела бы быть ты, и тогда я не «настоящая». Но тогда и ты тоже. НАСТОЯЩАЯ ЧЕРНАЯ ЖЕНЩИНА, ПОЖАЛУЙСТА, ВЫЙДИТЕ НА СЦЕНУ.
Мы бережно храним свою позорную тайну, пряча ее под изысканной одеждой, и дорогой косметикой, и отбеливающими кремами (да, до сих пор!), и выпрямителями для волос, выдающих себя за завивку-перманент. Инстинкт убийцы по отношению к любой из нас, кто отклоняется от предписанного прикрытия, точен и смертоносен.
Мы ведем себя как свои, но чувствуем себя чужими, продолжая отвергать себя как Черных женщин и одновременно думая, что преодолеваем это самоотвержение. И политическая работа не спасет наши души, какой бы правильной и необходимой она ни была. Однако без политической работы мы в самом деле не можем надеяться прожить достаточно долго, чтобы что-нибудь изменить. А самоусиление – глубоко политическая работа, самая политическая из всех и самая трудная.
Когда мы не пытаемся дать имя путанице чувств, возникающих между сестрами, мы выплескиваем их сотнями губительных и бесплодных способов. Никогда не обращаясь из старой боли к тому, что снаружи ее. Как будто мы заключили между собой тайный договор молчания, потому что выражение этой неизученной боли может вскрыть другие старинные, невидимые раны, залегающие в накопившемся гневе, который мы не выразили. А этот гнев, как мы знаем по нашему израненному детскому самолюбию, вооружен могущественной жестокостью, приобретенной в суровых и слишком ранних битвах за выживание. «Кишка тонка, да?» Дюжины. Черная игра в обзывательства, построенная якобы на дружеском соревновании[184], – на самом деле важнейшее упражнение, чтобы научиться стойко переносить словесные оскорбления.
Частью цены, которую мы заплатили за обучение выживанию, было наше детство. Нам никогда не позволялось быть детьми. Дети имеют право немного поиграть в жизнь, но для Черного ребенка каждое действие может иметь смертельно серьезные последствия, а для Черных девочек особенно. Спросите призраков четырех Черных девочек, убитых взрывом в Бирмингеме. Спросите Энджел Ленейр, Латонью Уилсон или Синтию Монтгомери, трех девочек – жертв печально известных убийств в Атланте, ни одно из которых так и не было раскрыто[185].
Иногда кажется: если бы я прочувствовала всю коллективную ненависть, излитую на меня как Черную женщину, если бы я допустила ее последствия в свое сознание, я бы умерла от этой серой, чудовищной тяжести. Не потому ли одна сестра как-то сказала мне: «Белые чувствуют, а Черные делают»?
