Я сидела и слушала, как моя девочка говорит об искривленном мире, в который она была твердо намерена вернуться, несмотря на всё, о чем говорила, потому что видит в знании этого мира часть арсенала, который она может использовать, чтобы всё изменить. Я слушала, пряча свою боль и стремление утащить ее назад, в паутину моих мелких защит. Я сидела и смотрела, как она перерабатывает свою боль, крупицу за крупицей – чего она на самом деле и хотела, – чувствуя, как ее гнев нарастает и убывает, как он обращается на меня, потому что я не могу помочь ей в этом или сделать это за нее, а она бы этого и не позволила.
Все матери видят, как уходят дочери. Черные матери видят это как жертвенное шествование сквозь завесу ненависти, нависающую, словно пелена из лавы, на пути их дочерей. Все дочери видят, как уходят матери. Черные девушки видят это сквозь завесу угрожающей изоляции, непроницаемой для искры доверия.
Месяц назад я обнимала другую Черную женщину, рыдающую от горя и утраты по умершей матери. Ее безутешная потеря – эмоциональная пустыня, простиравшаяся перед ее взором, – говорила ее устами из недосягаемого одиночества, которое никогда больше не подпустило бы другую Черную женщину так близко, чтобы ее присутствие что-то значило. «Мир делится на два типа людей, – сказала она, – на тех, у кого есть матери, и тех, у кого их нет. А у меня больше нет матери». В ее словах я услышала, что никогда больше другая Черная женщина не увидит ее такой, какая она есть, не доверится ей и не станет той, кому сможет довериться она. В ее крике одиночества я услышала источник романтической связи между Черными женщинами и нашими матерями.
Черные девочки, которых ненависть обучила хотеть стать кем угодно другими. Вид сестры режет нам глаза, потому что она отражает лишь то, что будто бы знают все, кроме нашей мамы: что мы отвратительны, уродливы, никчемны, что мы прокляты. Мы не были мальчиками, не были белыми – а значит, для всех, кроме мамы, мы были пустым местом.
Если мы сможем научиться относиться к себе с тем признанием и принятием, которых привыкли ждать только от своих матерей, тогда мы, Черные женщины, сможем видеть друг дружку намного яснее и общаться друг с дружкой напрямую.
Я думаю о непримиримости, которая так часто возникает при малейшей встрече между Черными женщинами, о желании судить и оценивать, об этом жестоком отказе в соприкосновении. Я знаю, иногда кажется, что несогласие с другой Черной женщиной будет стоить мне жизни. Лучше игнорировать ее, избегать, обходить стороной, не иметь с ней дела. Не просто потому, что она меня раздражает, но еще и потому, что она может уничтожить меня жестокой силой своей реакции на то, что выглядит оскорблением – то есть на меня. Или я уничтожу ее по той же самой причине. Страхи равны.
Если я могу постичь обстоятельства своей жизни как Черная женщина, умножить их на двоих своих детей и на все дни всех наших Черных жизней и не дрогнуть под гнетом этой ноши – какая Черная женщина не прославление, как вода, как солнечный свет, как скала, – что странного в том, что мой голос резок? А дальше я потребую от себя усилия осознанности, чтобы эта резкость не проявлялась там, где она не заслужена, – по отношению к моим сестрам.
Почему особый голос ярости и разочарования Черные женщины приберегают друг для дружки? Кого мы хотим уничтожить, когда нападаем друг на дружку этим тоном предопределенного, выверенного уничтожения? Мы сводим друг дружку к нашему наименьшему общему знаменателю, а потом пытаемся стереть то, что больше всего хотим любить и к чему прикасаться, – противоречивое «я», невостребованное, но яростно оберегаемое от других.
Эта жестокость между нами, эта резкость – часть наследия ненависти, которую внушили нам с самого рождения те, кто надеялись, что это будет инъекция смерти. Но мы приспособились, научились принимать ее в себя и использовать, не приглядываясь. Но какой ценой! Чтобы противостоять непогоде, нам пришлось окаменеть, и теперь мы набиваем себе синяки о тех, кто нам ближе всего.
Как мне свернуть с этого пути, на котором лицо каждой Черной женщины – это лицо моей матери или моей убийцы?
В жизни каждой из нас столько причин для праведной ярости, умножаемой и разделяющей.
Когда Черным женщинам говорят, что в чем-то мы могли бы быть лучше, а на деле мы всегда хуже, но никогда не равны. Черным мужчинам. Другим женщинам. Людям.
