– Не смей называть этого ребенка «грязным бельем»! Она ведь живой человек, такой же, как и мы с тобой!
– Прости, Сесили. Это, конечно, грубость. Ляпнул, не подумав. Прошу прощения. Но и ты должна понять меня правильно, пожалуйста. Я в шоке! Приезжаю домой на Рождество в надежде провести пару дней в тишине и покое, вдали от всех этих треволнений военного времени и обнаруживаю в детской чернокожего младенца.
– А какое значение имеет цвет ее кожи, Билл? Ты же сам провел половину своей жизни среди масаи и даже был готов поменяться с ними местами.
– Конечно, в определенном смысле цвет кожи не имеет никакого значения, в этом ты абсолютно права, Сесили. Но в любом случае сразу же после Рождества мы должны будем отвезти младенца в Найроби и…
–
– То есть ты предлагаешь оставить девочку у нас? – спросил озадаченный Билл после короткой паузы.
– Почему бы и нет? Своих детей у нас нет и никогда не будет. Почему бы нам не удочерить Стеллу?
Билл уставился на жену ошарашенным взглядом, явно подозревая, что она сошла с ума.
– Ты это серьезно? То есть ты на полном серьезе полагаешь, что мы можем воспитать эту девочку здесь как своего ребенка?
– Да, именно так! У нас есть дом, и денег у нас достаточно… К тому же Ньяла, я думаю, заранее знала, что будет, когда она родит. Вот потому-то она и попросила меня помочь ее ребеночку. Уверена, потому она и оставила ребенка так близко от места стоянки:
– Прости меня, Сесили, но думается, это все – исключительно твои фантазии. Ты же сама сказала мне, что пес нашел девочку чисто случайно, пока вы с ним находились в лесу, и…
– Последние два месяца мы бывали там регулярно. Вульфи успел уже привыкнуть к запаху Ньялы, который, скорее всего, схож и с запахом Стеллы…
– Ты уже даже успела дать имя ребенку? – Лицо Билла было серым от усталости.
– Но должна же я как-то обращаться к ней, разве не так? Ну, вот! Я ее уже укачала, и она заснула. Хочешь подержать ее?
– Нет, Сесили, не хочу. – Билл больно сжал переносицу двумя пальцами. – Прости, но мы не можем держать девочку у себя.
– Почему?
– Потому что…
– Почему?
– Она черная. В нашей среде не принято удочерять или усыновлять черных. Собственно, такой практики нет нигде в мире.
– И это мне говорит мистер Форсайт, ярый защитник масаи, которые сопровождают его повсюду, куда бы он ни направился. Получается, что в глубине души ты тоже полнишься такими же предрассудками, как и все остальные! Но я уже пообещала этой малышке, что не брошу ее, и я сдержу свое слово! Слышишь меня?! – Сесили поднялась со стула, держа на руках Стеллу, решительным шагом направилась к себе в спальню, громко хлопнула дверью и тут же заперла ее на ключ.
Уложив малышку рядом с собой на постель, Сесили громко разрыдалась.
– Не переживай, маленькая моя, – пробормотала она между всхлипами. – Я умру, но не дам тебя в обиду, клянусь тебе!
Сесили проснулась от стука в дверь. Она глянула на часы: было уже за полночь. Малышка, лежавшая рядом с ней, слегка пошевелилась во сне и тут же сунула кулачок себе в рот: верный признак того, что она уже проголодалась.
– Сесили, можно мне войти?
Поскольку все равно нужно было идти на кухню за бутылочкой, Сесили неохотно отперла дверь, прижимая девочку к себе. Она даже не глянула на мужа, а, молча миновав его, прошествовала на кухню. Подогрела молоко и, усевшись на стул, принялась кормить своего найденыша.
– Прости меня, Сесили! – промолвил Билл, появившись в дверях. – На самом деле ты не сделала ничего плохого.
– Конечно, не сделала! – фыркнула Сесили. – И любой, кто посмеет утверждать обратное, презренный тип, и только!
– Согласен. – Билл уселся на тот же стул, на котором сидел раньше.
– Я говорю вполне серьезно, Билл. Если ты и дальше будешь настаивать на том, чтобы отправить девочку в приют, то я немедленно упакую свои вещи и покину твой дом вместе с ней. Понятно тебе?
– Я все услышал и все понял. Но и ты должна понять, что наше современное общество пока еще не готово к такого рода межрасовым отношениям, причем в равной степени к этому не готовы и черные, и белые, – твердо ответил муж. – Возможно, когда-нибудь наступит время, и такое случится. И дай бог! Буду только рад.
– Меня не волнует, как воспримет мой поступок современное общество! Думаю, и тебя тоже подобные вещи всегда волновали очень мало.
