Моршаков откупорил бутылку, налил себе полный стакан, плеснул немного Наташе.
— Поминать Виктора будем.
От выпитой водки у Наташи как-то вдруг, сразу, закружилась голова, ковер косился то вправо, то влево.
— Смешно: ковер... в машине.
— Ковер? Какой ковер? А, чепуха! Ты слушай, слушай, что я тебе скажу. Ведь Виктор... он самый мой лучший, самый давний друг. Был... И я сам, понимаешь, сам... Я знал, я все знал. И я сам послал его на этот чертов перекресток. На верную гибель, а? Я знал, можешь ты такое понять? И ничего не мог сделать. Война, друг мой Наташа, война. Эх... Помни его, никогда не забывай твоего мужа, а моего лучшего друга. Какой парень, какой парень! Был...
Большой, словно отлитый из чугуна, с крупными грубоватыми чертами лица, сидел Моршаков, ссутулившись, слабый и рыхлый.
— Эх, стаканчики граненые упали со стола!.. — Он снова налил в стаканы водки. — За Виктора!
— Я не могу. От нее хочется биться головой об стенку. Но ведь это противно. Надо держаться. Надо держаться, Геннадий.
— А я все равно выпью. Не могу я не выпить за Витьку. — Он крупными булькающими глотками опорожнил стакан. Бросил голову на руки. — Эх, жизнь солдатская!.. А тебя, Натка, я переведу в штаб. В бригаду. Ты частица Виктора. Ты должна жить. Будешь машинисткой...
— Что? Машинисткой? Да ты спятил! Уйти из батальона, в котором воевал, которым командовал Виктор? Это же мой, понимаешь, мой, родной батальон!
Совсем недавно, перед наступлением на Львов, Геннадий сидел в их крытой машине, и его большая рука со вздувшимися венами вот так же лежала на столе. Прощаясь, Виктор накрыл руку Геннадия своей.
«Боже мой, это же было всего десять дней назад! — удивилась Наташа. — Десять дней...»
Бережно взяла она руку Моршакова, к которой прикасался Виктор, прижала к своему лицу. Рука была мягкая, чуть теплая и влажная и совсем не сохранила прикосновения сухой горячей руки Виктора.
— Обидно, — вздохнула Наташа и поднялась. — Ну, я пойду.
— Он тебя любил, Натка. Я-то знаю, как он тебя любил, — сказал Моршаков.
— Любил, не любил... Все. Конец моей жизни.
— Что? — Он просверлил ее жестким взглядом и грохнул кулаком по столу так, что заплясала посуда. — Не смей! Я... разрешил себе. Имею я, черт возьми, право напиться? Один раз. Не в бою, а вот тут? Я имею такое право. А ты — не смей! Заруби на носу — ни рыдать, ни голосить я тебе не позволю. Витька, он терпеть не мог унылых. Эй, Арутюнян! — позвал Моршаков ординарца. — Проводи Крамову в батальон!
Усатый, неопределенного возраста, Арутюнян, освещая жужжащим фонарем тропинку, выговаривал:
— Ай, нехорошо, ай, нехорошо! Женщина пила водку — нехорошо, стыдно. Про конец жизни сказала — стыдно. Война — люди сильный должен быть.
— Арутюнян, ты пойми, муж погиб. А человек какой! Если бы ты знал, какой это был человек!
— Почему не знал? Я знал.
— Арутюнянчик, дорогой, ничегошеньки ты не знал.
— Ладно, ладно, пусть не знал, — согласился он, помогая ей взобраться в машину. — Спи. А водка — нехорошо, ай, нехорошо...
«И действительно, как нехорошо, как муторно, — подумала Наташа. — И как расслабляет жалость... эта водка. Нет, если жить, то жить ясно, быть твердой, не позволять жалеть себя. А это... это — муть...»
Дни пошли необычные. Такие, какие бывают только с приходом пополнения. Началось комплектование танковых экипажей. По совету замполита майора Клюкина старые экипажи растрясли: решили в каждый вновь созданный включить хоть одного бывалого танкиста. А бывалые, спаянные огнем и кровью, гурьбой ходили за майором Клюкиным и упрашивали не разлучать.
Выслушивая бывалых, майор обычно занимался своими замполитовскими делами: смотрел, как ставят срубы, советовал штаб поместить у самого входа в батальон, а санчасть — поодаль, проверял, хорошо ли замаскированы танки, пришедшие накануне, и привезли ли солому для постелей. Перебрасывался с офицерами и солдатами короткими фразами: с тем — о доме, о детях, с этим — об участии в концерте самодеятельности. Поговорив, шел дальше, «старички» не отставали, продолжая выкладывать свои доводы, и замполит соглашался.
— Да, на войне дружба измеряется иными величинами. Один миг боя может свести людей на всю жизнь. А вы — горелые, стреляные, опытные...
— Вот именно! — радовались танкисты, что замполит понимает их.
— Вот именно, — повторял майор. — Именно это-то и ценно, дорогуши мои. Для молодых, — добавлял он. — Ну, а насчет того, чтобы вас в один экипаж, так я ведь тут ни при чем. Это комбат решает.
В серых его глазах прыгали смешинки. Он понимал, что к комбату капитану Елкину, человеку в батальоне новому, никто с такими просьбами не пойдет.
Заряжающему сержанту Марякину повезло. Его оставили в машине взводного лейтенанта Лимаренко. Члены экипажа, все, кроме командира, собрались в танке. Познакомились.
Черноглазый, смуглолицый, с выющимся черным чубом водитель, сидя на своем месте, вертелся, словно на шарнирах, трогал руками броню, рычаги, щурился, качал головой.
— Купавин Серафим. Попросту Сима, — представился он. — А сиденье — ничего, доброе...
