— Ерунда, — успокаивал его майор. — Вот назначили их целыми экипажами на работу, они перезнакомятся, через неделю водой не разольешь. Да и мы не пустое место, поможем им стать друзьями.
Но сам он беспокоился не меньше комбата и потому все время тратил на беседы с людьми. В течение дня его видели по нескольку раз и у танков, и на месте будущих землянок, и в лесу. Кажется, только что замполит проводил с группой бойцов политинформацию, а вот он уже у плотников.
— Землянки строим — неужели зимовать будем, товарищ майор? — спрашивают они, обступив его.
— Думаю, прихватим и зиму, — отвечает он. — А вообще-то, друзья, большое формирование — перед большим наступлением.
Объявляя перекур, майор садится на сруб.
— Строить землянки — это важно и нужно, — продолжает он. — Но главное, дорогуши мои, учеба. От нее зависит успех наших боев, и в большой степени — намотайте это на ус! — жизнь каждого из вас.
И он рассказывает какой-нибудь боевой эпизод. Рядом сидит тот, о ком идет речь, — Братухин, Марякин, Иван Иванович, и новички смотрят на него, как на героя, и потом на занятиях и после стараются во всем подражать ему, быть к нему поближе, ненароком о чем-то спрашивают и слушают, как слушают героя, — с восхищением.
А замполит в это время уже беседует с водителями:
— Учеба учебой, — говорит он им, — но и землянки должны быть сработаны добротно, чтобы мы не мерзли, чтобы всегда было у нас хорошее настроение.
В санчасть тоже были назначены новые люди: фельдшер Корин и два санитара — рядовые Титов и Белов. Титов, пришедший из госпиталя, Наташе не понравился. Разговаривая, всегда смотрит в сторону. «Как нашкодивший щенок», — подумала она. А вот к аккуратному и хозяйственному Евдокиму Кондратьевичу Белову она привыкла и полюбила его.
Работы в санчасти во время формирования почти никакой. В первый же вечер Евдоким Кондратьевич попросил у Наташи ножницы.
— Пойду солдатушек постригу.
— А вы умеете?
— Не то чтобы умею. Приходилось. В деревнях ведь парикмахеров нету.
На другой день взял пару перевязочных пакетов.
— Нету подворотничков, говорят, так я им бинты дам, пусть ряда в четыре свернут и подошьют.
Он помогал писарю клеить пакеты, дневальному — подметать дорожки, повару — готовить обеды. Когда танкисты выстраивались у кухни, Евдоким Кондратьевич являлся проверить, чисто ли они вымыли руки, и делал это серьезно и строго, так что никто не смел перечить. А однажды, услышав слова замполита о том, что надо скорее кончать строительство, иначе не хватит времени на боевую подготовку, растолкал похрапывающего в кустах Титова.
— Пошли-ка, добрый молодец, котлованы рыть.
— Неужто фельдшер приказал? — позевывая, удивился тот.
— И повыше начальство есть, — ответил Евдоким Кондратьевич уклончиво.
Лес с поваленными могучими соснами, с ямами из-под вывороченных пней, на которых еще не высохла земля, словно застыл. Только подлесок, казалось, настороженно прислушивается к звонкому дзиканью пил, сочному тюканью топоров, к веселой людской разноголосице. Время от времени то в одном, то в другом месте эти звуки заглушает треск падающего дерева.
— Не бойся, не бойся, — ласково говорит ему Братухин. — Тебя мы не тронем. А лес... Ты пойми: ведь нам тут жить. И может, в самые холода...
Рожкова удивляет братухинский разговор с деревьями, но он молчит. Замполит такое про Федю рассказывал, что теперь все новички завидуют сержанту: с водителем Братухиным в бою не пропадешь.
На плече у Братухина пила. Выбрав сосну с ровным, чистым стволом, Братухин, позванивая орденами и медалями, учит Рожкова:
— Свободно, свободно тяни, не дергай, не зажимай пилу.
Рожков старается, однако тянет пилу неумело, рывками.
— Пусти-ка, — не выдержала Наташа.
— Будто вы умеете, — усмехнулся Рожков.
— Попробую. — Подложив под колено пилотку, она взялась за ручку, повела. Пила завжикала ровно, певуче. И было приятно чувствовать ее, покорно идущую на полный размах руки, и взмокшую на лопатках гимнастерку, и жар, подступивший к лицу.
Сосна треснула, цепляясь сучьями за ближние деревья, накренилась, пошла. Братухин вскочил на рухнувший ствол.
— Отдых! Поработали до поту, поедим теперь в охоту! — Картинно подбоченясь, он спросил игриво: — А что, други, хороший я парняга?
— Местами, — засмеялся Рожков.
— Ах ты такой-сякой! — грозно закричал Братухин. — В батальоне без году неделя, а туда же! Вот я посмотрю, какой ты в бою способный. — Он прыгнул на Рожкова, весело подмял его под себя. Тот — юркий, ловкий — вывернулся, сел на Братухина верхом. Но стоило только Феде повернуться, как Рожков завалился на спину. Они возились долго, и Братухину доставляло удовольствие, что Рожков сопротивляется изо всех сил, изворачивается, нападает, не уходя от схватки.
— Ну, ладно, перекур, — измучив Рожкова, наконец провозгласил он. — Вообще-то видать, что ты не вякала и не лентяй.
Они сели рядышком, закурили.
— Ты откуда, сержант? — спросила Наташа, опускаясь на траву.
— Из Кирова.
— Из Вятки, — поправил его Братухин. — Там у них говорят: «Мы — вяцки, робята хвацки, семеры одного не боимси».
