– А вдруг Тави права? Вдруг из него может выйти что-нибудь очень вкусное? – предположила Изабель. Схватив подойник, она стала переливать молоко в чан. – Все будет хорошо. Вот увидишь.
Но Гуго уже не думал о сырах.
– Ее никогда не возьмут замуж, – сказал он. – Какому мужчине нужна жена, которая не делает то, что он ей скажет?
Изабель тут же ощетинилась.
– Тави не нужен муж. Ей нужна математика, – сказала она, защищая сестру.
– Математика вас отсюда не вытащит. А вот муж бы вытащил. Попрошу мать или Тетушку подыскать кому-нибудь из вас подходящего, – сказал Гуго, выходя из сыроварни. Изабель выкатила на него глаза.
– Удачи тебе. Если уж наша Маман не сумела никого найти, вряд ли у них получится.
Оставшись одна, Изабель решила взглянуть на сыр, который вызвал столько переполоха. Он стоял на полке у левой стены комнаты. Было сразу понятно, что это – тот самый.
Гуго назвал его «уродливым», но ей он показался любопытным. Да, головку покрывали непривычные зеленые пятна, она была кривовата и имела странный резкий запах – в отличие от прочих, которые показались Изабель скучными в своей одинаковости.
– Ничего, может, и ты на что-нибудь сгодишься, – сказала она сыру. Но без особой надежды. В конце концов, непохожесть на других – не то качество, которое приветствуется в сырах.
И в девушках.
Вечер был теплым и ясным. Закатное солнце красило небо в сияющие оттенки розового и оранжевого; в воздухе плыл аромат роз.
Было тихо. Мирно. Изабель молилась о том, чтобы так оставалось и дальше.
Тави и Гуго сидели бок о бок на деревянной скамье, в тени амбара. Работали. После вчерашней ссоры в сыроварне они не перекинулись ни единым словом.
«Ладно, хоть не орут друг на друга», – подумала Изабель.
Она и Маман сидели на траве напротив этих двоих. Все четверо лущили в большую миску фасоль для супа, который задумала сварить хозяйка. Изабель то и дело поглядывала на Тави и Гуго. Ей очень хотелось сохранить мир между ними. Было понятно: они здесь только потому, что этого хочет Тетушка, но не мадам и, уж конечно, не Гуго. Значит, чтобы оставаться здесь и дальше, надо работать и молчать. Придется перед сном напомнить об этом Тави.
Теперь они с Тави спали рядом на сеновале. И куда чаще разговаривали перед сном, чем в Мезон-Дулёр, где у каждой была собственная комната. Прошлой ночью Изабель рассказала сестре о том, что встретила в Диком Лесу Феликса, и показала сшитый им башмачок.
– То-то мне показалось, что ты стала лучше ходить, – сказала сестра. – И что? – добавила она, явно ожидая продолжения.
– И ничего. Больше ничего.
О ссоре и о поцелуе Изабель решила не рассказывать.
– Жаль. Феликс мне всегда нравился. – Тави помолчала немного, потом вдруг сказала: – А интересно…
– Что тебе интересно?
– Интересно, ищешь ли ты еще куски своего сердца. Если да, то он определенно…
– Не надо, – твердо сказала Изабель и повернулась на другой бок, спиной к Тави.
– Миска наполнилась, – сказал вдруг Гуго, оторвав Изабель от ее мыслей.
Она встала и потянулась:
– Пойду отнесу ее мадам и возьму…
«Другую», – хотела сказать она, но ее слова заглушил душераздирающий вопль.
Она и Тави тревожно переглянулись. Из рук Маман выпал стручок.
Вопль повторился. Он шел от сыроварни, и на этот раз представлял собой одно протяжное слово:
– Гу-у-у-у-уго-о!
Гуго откинулся на стену амбара и застонал.
– Господи, как здесь было тихо. И как хорошо, – сказал он. – Ну, может, не очень хорошо, зато определенно тихо. Теперь, если мать из-за чего-нибудь надрывается, я знаю наверняка: это вы двое виноваты. Вот знаю, и все.
Снова раздался крик.
– Гуго, идем! – сказала Изабель и потянула его за руку. – Кажется, ей больно!
И она бегом помчалась к сыроварне; остальные за ней. Прибежав, они застали рядом Тетушку.
– Я была в кухне… услышала вопль. Кому-то плохо? – спросила она, прижав руку к груди.
Никто и рта не успел раскрыть, а Гуго уже распахнул дверь и шагнул через порог. Остальные вошли за ним. Внутри сыроварни стояла такая едкая вонь, что у Изабель даже глаза заслезились.
– Что здесь такое? – воскликнула она.
– Урод! – вопила мадам Ле Бене. – Мерзкая дрянь!
Она стояла в дальнем конце сыроварни, у полок с созревающими сырами, и указывала пальцем на один из них. Изабель подошла ближе и разинула рот. На полке действительно лежал какой-то уродец: морщинистый, кривобокий, мохнатый от плесени.
– Господи, ну и запах! – сказала Тетушка, зажимая платком нос.
– Пахнет немытыми ногами.
– Тухлыми яйцами.
– Помойкой.
– Дохлой псиной, – сказал Гуго.
– Дохлой псиной, которая неделю провалялась на солнце, – уточнила Изабель.
– И сильно вспотела, – добавил Гуго.
– Строго говоря, собаки не потеют, – поправила его Тави. – По крайней мере, не потеют, как люди. А уж дохлые – и подавно.
– А эта потеет, – возразил Гуго. – Сама погляди.
Даже за то недолгое время, что они провели рядом с сыром, на его мохнатой поверхности успели проступить прозрачные желтоватые капли. Они скатывались по его бокам и падали на пол.
– Все, с меня хватит. Убирайтесь все трое. Чтобы духу вашего в моем доме не было, сегодня же! – рявкнула мадам.
