Одна сова не испугалась. Пусть королева фей ярится. Сова не зря выбирала крепкую ветку повыше. И теперь заухала оттуда, глядя на королеву сверху вниз.
Танакиль сузила глаза:
– И ради этого ты лишила меня завтрака?
Сова продолжила говорить на своем языке.
– Ну и что? – проворчала Танакиль. – Подумаешь, Судьба против Шанса, Шанс против Судьбы, один делает ход, другой отвечает. Живые твари для них – что пешки на шахматной доске. У меня нет с ними общих дел.
Она повернулась к птице спиной и, гневно расталкивая ногами юбки, зашагала прочь. Но сова не унималась и еще несколько раз отрывисто ухнула ей вслед.
Танакиль встала как вкопанная.
– Жеребец? – переспросила она. И медленно повернулась. – Это сделала Судьба?
Крупная серая голова совы опустилась и снова поднялась.
Танакиль заметалась взад и вперед, шурша мертвой листвой под ногами. Сова щелкнула клювом.
– Нет, я ничего не скажу Шансу, – бросила королева фей. – Он купит эту лошадь и преподнесет ее девчонке на блюдечке с золотой каемочкой. Я сама займусь этим.
Танакиль облизнула губы. Острые зубы сверкнули в бледном предутреннем свете.
– Один кусок своего сердца Изабель нашла, хотя и отказывается признать это. Чтобы получить второй, ей потребуется храбрость. – И она прищелкнула пальцами. – Пойдем, сова. Поглядим, есть ли у нее еще порох в пороховницах.
В деревне почти забыли об Изабель.
Сен-Мишель был переполнен измученными, растерянными беженцами, ищущими еды, так что у жены пекаря, мясника и сыродела было чем заняться, кроме как травить девушку.
Утром она приехала с Гуго на рынок продавать овощи – обычно с ним ездила хозяйка, но сегодня она осталась на ферме лечить заболевшую корову. Тави доверия не было – еще начнет ставить с кочанами опыты, вместо того чтобы продавать, – и выбор пал на Изабель. И хотя возвращаться в деревню ей нисколько не хотелось, она молча подчинилась. Тетушка все же убедила мадам позволить им остаться, и Изабель была так рада, что решила ни в коем случае не давать хозяйке новых поводов для недовольства.
Едва они с Гуго появились на рынке, как их повозку окружили покупатели. Беженцы, чьи палатки и фургоны стояли в полях за городом, громко требовали картофеля и капусты. Изабель не знала, откуда все эти люди, и расспрашивала каждого, кто к ней подходил, а они отвечали.
Оказалось, Фолькмар сжег деревни вокруг Парижа. Жители видели, как грабили их фермы, как гибли в огне дома. Сами спаслись, но добро собрать не успели. Король храбро сражался, и все же его войско было разбито. Великий герцог ездил по провинции с поездом из фургонов и собирал оружие для армии: ружья, мечи, топоры, у кого что найдется. С ним ездила королева: она увозила осиротевших детей туда, где им не грозила опасность.
Среди беженцев было немало больных и изможденных. Одна старуха с четырьмя внучатами, которые цеплялись за ее подол, молила Изабель отдать ей хотя бы листья, которые осыпались с кочанов. Изабель дала ей целый кочан и ничего не взяла. Женщина обняла ее. Гуго все видел – нахмурился, но ничего не сказал.
Оказалось, что это видел и кое-кто еще.
– Это ничего не меняет, Изабель, – сказала Сесиль, подходя к повозке. – Все равно ты страшная.
Изабель почувствовала, как краска стыда заливает ей лицо и шею. Значит, деревня ее все-таки не забыла. И не забудет, пока есть Сесиль. Она не могла найти слов для ответа. Но пока она собиралась с мыслями, заговорил Гуго.
– Для тебя не меняет, а для этой старой женщины – меняет, – сказал он Сесиль.
Изабель взглянула на него. Она была благодарна ему за то, что он встал на ее защиту, но и удивлена тоже. Ведь она знала, что Гуго ее недолюбливает. Но, судя по тому, как отяжелела его челюсть и каким жестким стал взгляд, Сесиль он недолюбливал еще больше. Однако раздумывать обо всем этом было некогда: к повозке, шаркая ногами, подошел старик и попросил картошки.
– Не покупайте у нее ничего! – воскликнула Сесиль, когда он протянул девушке монету. – Разве вы не знаете, кто она? Изабель де ла Поме, страшная мачехина дочка!
Старик невесело засмеялся. Смех перешел в глубокий, раздирающий грудь кашель. Прокашлявшись, он сказал:
– На свете есть лишь одна по-настоящему страшная вещь, мадемуазель, и это – война, – после чего развернулся и зашаркал прочь.
Сесиль фыркнула, затем помедлила, будто хотела сказать что-то умное и язвительное, но ум был не самой сильной ее стороной, и она удалилась, развернувшись и задрав нос.
Примерно через час после ее ухода вся капуста была продана. Изабель собрала все листья со дна телеги и отдала их босоногому мальчугану в худой рубашке с наказом отнести их матери, чтобы та сварила суп. Затем она сняла холщовый передник, который Гуго дал ей перед началом торговли, – единственный карман был полон монет – и вернула ему. Но Гуго помотал головой.
– Пусть будет у тебя. И мой возьми, – сказал он, снимая второй такой же передник, в кармане которого тоже звенели монеты.
– Почему? А ты куда? – спросила Изабель, беря у него передник с выручкой.
