– С самого первого дня мы были вместе, еще с Новосибирска. Под Ельней попали в переплет, отрезал, значит, нас немец от своих. Осталось от полка не больше сотни, и то ранетых половина. Зашли мы глубже в лес, там к нам еще какой-то народ пристал. Командир собрал нас всех, стал спрашивать, что будем делать. Всем миром пробиваться к своим нельзя – ранетых много. Груз большой. Решили остаться партизанить в этих лесах. Вырыли землянки. Ваш батя был большой мастер по оружейной части. Он, значит, шибко помог нам оружием. Понатаскали мы с поля боя и своего, и ихнего снаряжения, а он в порядок привел, нас обучил, как пользоваться ихними автоматами. Потом аж пушек понатаскали. – Помолчал. – Хороший был человек. Седой, белешенький. Мы его в отряде дедом звали. Сдружились, значит, мы с ним. Поклялись друг дружке, кто с нас останется жив, найдет родных, всё поведает им, потому как от нас никаких вестей не было. Адреса, значит, записали для памяти. Вот, – он подал небольшой пожелтевший листочек бумаги, проношенный на сгибах, с новосибирским адресом Марии и старой квартиры Вали в общежитии, написанные почерком отца.
– Я, как прибыл домой, на другой день к вам пошел, а там уже другие люди живут. В Омск сперва не на что было поехать, потом шибко болел, а совесть всё грызет: не выполнил наказ, не дает покоя, аж спать плохо стал, всё ваш батя снится, будто тревожится. Собрался, вот приехал, по тому адресу вашей сестрицы тоже не оказалось. Хорошо, додумался, кинулся в адресный стол, там дали вот этот. Разыскал, всё же, значит, – закончил, довольный.
– Что с папой?
– Повесили его немцы, – ударил ответом, как топором. У Марии сжалось сердце, хватала воздух ртом. Она не перебивала его, когда он рассказывал, боясь спросить, понимала, что его нет в живых, если его друг разыскивает дочерей. Но то, что его повесили немцы, было неожиданно и страшно.
– Он уже в ту пору поправляться наладился. Вишь, сыпняк у нас оказался в отряде, а тут приказ пришел: ударить с тыла немцев: бои наши вели, подсобить, значит, надо было. Солдат в ту пору больше четырех сотен набралось, много народа прилепилось. Ну, отряд, значит, пошел на соединение с главными силами, а ранетых и больных оставили на базе, под небольшой охраной. Вишь, понадеялись, не полезет, мол, немец, знает, что у нас сыпняк. А они шибко на нас люты были, много мы им крови и жизней попортили. Проведали как-то, что хворые в лагере остались почти одни. Перед тем, как бежать, рано утром заскочили на базу, охрану перебили и всех с сыпняком и ранетых по деревьям развесили. Мы шибко спешили на базу, когда прибыли, они еще теплые были. Маленько опоздали. – Он покраснел, щеки его задрожали, покатились две маленькие слезинки. Мария плакала, кусая губы. – Вот, значит, выполнил я наказ вашего бати. Никита Мухин мое прозвище. Простите, если что не так сказывал, если припозднился, – извинялся он, смахивая рукавом старой гимнастерки слезы.
– Ох! – тяжело вырвался из груди Марии стон, уронила голову на руки, затряслась, запрыгали плечи в рыданиях. Егор подошел, придвинул стул, сел рядом, прислонился лбом к ее плечу. Мария представила, как рано утром светило солнце, отец белоголовый, раздетый идет по снегу, ему холодно, знобит, он слаб, и нет сил ударить немца, и как ему тоскливо было надевать петлю на шею. И почему-то ей казалось, он обязательно смотрел вверх, на солнце! «Ох!» – тяжело стонала и плакала она, изливая всё свое горе: и смерть отца, и свою неудавшуюся жизнь. И все-таки как будто было легче от того, что рядом с ней друг, который понимает ее, сопереживает, что не одна. Вот в немом сочувствии уткнулся лбом в плечо, и ей нужно это сочувствие, нужен друг рядом. Она благодарна ему. Наревевшись, подняла мокрое от слез лицо.
– Спасибо вам, Никита, как по батюшке?
– Васильев сын.
– Спасибо, Никита Васильевич, – благодарила Мария, а горе сводило губы. – Теперь знаю, а то всё ждала отца, думала, вернется.
– Ты, тово, чего уж там, – махнул безнадежно рукой солдат, не найдя слов для утешения. Тяжело вздохнул, вставая. – Однако пойду, узнаю насчет билета. На работу надо, отпросился на пару деньков. Если что, можно у вас переночевать?
– Конечно.
Наутро он уехал.
Есть русская пословица: «Пришла беда – открывай ворота: еще жди». После отъезда Сергея в Москву заболела туберкулезом Мария. Побледнела, синие тени легли вокруг глаз, закашляла. Валя была в отчаянии. Днем хоть отвлекала работа, а ночью метались мысли в голове: «Как помочь? Пока не очень страшно, только очаги, а дальше? Что будет дальше? Необходимо хорошее питание. Где взять? Продать нечего». Казалось, нет выхода. И еще тяжелее было оттого, что прежняя рана в душе не успела зажить. Еще тревожила забота о муже: как он там? Выживет ли? Дети маленькие…
Вечером, одолеваемая темными мыслями, склонившись над корытом, Валя стирала детские одежки. В ванную вошла Мария. Она выпрямилась, опустив руки в мыльной пене. Сестра обняла ее и заплакала.
