О Лузинском свиноводческом совхозе говорили давно и много. Но то, что они увидели, превзошло все ожидания. Свинарники длинными белыми батонами, как лучи солнца, со всех сторон примыкали к центральному зданию – кормовой кухне. Главспецов одели как на операцию в хирургическом отделении: на ноги стерильные полотняные бахилы, на голову глухие капюшоны с прорезью для глаз, белые халаты. Руки было приказано вымыть со щеткой.
Идеальная чистота! В помещении поддерживается всегда одна и та же температура, влажность. Когда они вошли, очередная группа свиней шла, толкаясь, на купание. В душевой комнате лились теплые струи воды, животные подняли морды, стояли не шевелясь, довольно похрюкивая. Остановилась вода, свиньи направились в сушильную теплую камеру, где их обдувало теплым воздухом. В это время пол, где они находились постоянно, отгороженные от других групп, был вымыт и подсушен.
– Вот, говорят: грязный как свинья! Это неправда! – рассказывал директор комплекса, – свиньи очень любят чистоту. Смотрите, понаблюдайте, свинья никогда не напачкает там, где лежит. Видите: пятится назад, к желобу. А если попадется грязнуля, придется убирать! Закусают. Как вы думаете, в чем главная проблема такого комплекса?
– Корма? – спросил кто-то.
– Нет, с кормами мы решили. Главное – куда девать мочу и фекалии такого огромного количества свиней. На поле нельзя: сожжет всё. А каждый день мы имеем вместе с водой тысячу кубометров! Выход один – центрифугировать и сжигать. Только после этого пепел можно использовать для удобрения почвы. Это у нас проектный отдел, – ввел он главспецов в большой зал, где за листами ватмана трудились человек двадцать. – Диспетчерская, – открыл он дверь. Вдоль стены тянулись около десятка телевизионных экранов, на которых ползли трактора по полю, грузили корма экскаваторы, и испускали пар эллипсовидные чаны кухни.
– Здесь диспетчер всё видит, где что делается. Если где-то поломка, он сразу может переговорить с бригадиром, начальником цеха и целенаправленно послать аварийную бригаду техпомощи. Это наш поселок, музыкальная школа, кинотеатр, торговый центр, – рассказывал он в автобусе, показывая направо и налево.
– Это будущее животноводства, – говорил довольный Никита Савельевич.
В столовой их угостили свежей свининой с картофелем. Очень вкусно. Обратно ехали молча, обдумывая каждый свой раздел. Мария уже прикидывала в уме, сколько будет стоить подобный комплекс.
– Вот это организация! Не жалко такому хозяину дать «Героя социалистического труда»! – нарушила тишину Мария.
Подъехали к институту.
– Товарищи, задержитесь на минуточку! – объявил Виктор. – Зайдите, возьмите, я тут приготовил кое-какую литературу. Пожалуйста, посмотрите ее, – раздавал он журналы, книги, монографии.
В тот же вечер после ужина в светло-голубом платье без рукавов, Мария просматривала школьные дневники ребят.
– Андрей, что такое? Почему у тебя «два» по истории, и зачем меня вызывают в школу?
– Я рассказывал о Сталинградской битве, а учительница поправила меня: «Не Сталинградская, а Волгоградская». Я поспорил с ней, – рассказал он матери.
– Правильно, сын. Тогда город назывался Сталинградом, а не Волгоградом. Значит, и битва Сталинградская.
На другой день она позвонила Виктору, сказала, что задержится: ее вызывают в школу.
«Ох уж эти приспособленцы, всегда перестараются, – сердито думала Мария дорогой. – Во все времена великие люди страдали от посредственных, еще при жизни. Не миновала эта участь и Сталина. Хорошо хоть после смерти. Собственно, почему хорошо? Подло! Там, на фронте, мы шли на смерть с именем Сталина. Говоря «За Сталина», мы подразумевали партию, Родину, Советскую власть! Всё было едино! Изменили название города, опозорили имя. Сколько это принесло вреда! Сейчас люди, особенно молодежь, никому не верят! Разрушили идеалы! Это вернулось стране бумерангом: клеймят Сталина, а авторитет теряет руководство страны, Коммунистическая партия! Не нужно было этого делать. Конъюнктурщики не гнушаются клеветой, лишь бы всплыть на поверхность волны, лишь бы напечататься, получить деньги и престиж. И что удивляет: большинство простых людей верят всему, что бы ни написали. Привыкли доверять печатному слову. А «пресса – дама продажная», – вспомнила она чье-то определение. – Нехорошее брожение начинается в обществе. И вот что еще интересно: люди, больше всех восхвалявшие Сталина при жизни, с таким же рвением сейчас обливают его грязью. Нет предела людской подлости, нет предела бесстыдству! Ни в чем не хочет знать разумный предел и руководство партии: срубили дерево, а вместе с ним и сук, на котором сидели. Ничего, пройдут годы, наши внуки, правнуки поставят всё на свои места: хорошее назовут хорошим, плохое поставят в вину».
Мария, прямая, суровая, с окаменевшим лицом, предстала перед преподавателем истории. Только зеленые глаза мерцали ненавистью.
– Вы неправильно воспитываете своего сына, – недовольным тоном говорила молодая, модно одетая учительница.
