– Как так? – растерялась Ира. – А где нам жить? – глаза загорелись злым огнем. Круто повернулась к матери. – Придется тебе, мама, ехать к своей сестре в Казань!
– Доченька, не гони ты меня из своего угла. Кому я там нужна? У них одна комната в двенадцать метров, двое детей! Я больная, где там помещусь? – взмолилась мать.
– А-а! – Ира выгнулась, как маленький мягкий хищник перед прыжком. – Ты всегда была эгоисткой! Тебе наплевать на мою жизнь, только о себе думаешь! Так подыхай в своем углу, тебе немного осталось жить! Да, немного, немного, – злорадно повторяла она, – я подожду! – схватила сумочку со стола и выскочила в коридор.
Задохнулась от обиды Надежда Петровна, держась за больное сердце, слова не могла произнести. Нащупала капельки, не считая, выпила, боль в сердце не унималась. Она держала руку на груди, лежала, и слезы потоком бежали по вискам, затекали в уши, капали на подушку. Перед ее глазами встал тот далекий день, когда отец Иры, полюбив другую, уходил из дома, оставляя трехлетнюю дочь. Расстроенная Надежда Петровна собирала его вещи и машинально, бестолково толкала в чемодан свои платья. Крепилась, не плакала, но лицо отражало такую муку, такую безмолвную душевную боль, что мужу стало жаль тихое безответное существо. Обнял ее, прошептал: «Прости», – и все-таки ушел. А она стояла посредине комнаты, безвольно опустив руки, и не могла сдвинуться с места. Вот тогда-то и заболело впервые сердце. Она помнила, как было тяжело! Ни днем, ни ночью, ни на минуту не забывала она о муже. И то, что он ушел, казалось безмерным несчастьем, которое она не в силах перенести.
Трудно сказать, справилась бы Надежда Петровна с горем, навалившимся на нее всей тяжестью, с болезнью, отягощенной горем, если бы не маленькая дочка. Только она возвращала ее к жизни. А когда через год осознала, что больна, и обратилась к врачу, помочь уже было поздно. Ревматизм разрушил клапаны сердца.
Потом началась бедная, полная лишений жизнь никому неизвестной хористки в театре музыкальной комедии.
С дочкой никогда не разлучалась. Боялась почему-то потерять ее. На работу вместе, в магазин вместе. Девочка часто болела. Сколько тревожных ночей она, неверующая, молила Бога сохранить дочке жизнь. Единственным огоньком в ее жизни была дочь. Все мерки по ее капризам: это Ирочка любит – значит хорошо, это не любит – значит плохо.
До вечера пролежала Надежда Петровна в своем, сразу опустевшем углу, чутко прислушиваясь к шагам в коридоре. Ждала дочь. Бесконечно долго тянулись часы. Когда совсем стемнело, решила пойти к Воробьевым: «Может быть, там Ирочка, или они знают, где она».
Валя радушно приняла ее. «Однако как тяжело больна мать Иры, – подумала она, глядя на отечное, бледно-синее лицо и большой живот. – Наверное, водянка?»
– Убежали все-таки наши дети в ЗАГС, – начала Надежда Петровна еще с порога, едва переводя дыхание. – Не приходили к вам? – и замерла в тревоге.
– Нет, не приходили.
– Где они? – говорила упавшим голосом, направляясь в комнату. – Что-то беспокоюсь. Ирочка убежала голодная, не обедала, – помолчала печально. – Миша, я поняла, был согласен подождать два года, а дочка ни в какую! Вы уж не сердитесь на нее, ребенок еще. Любят друг друга, – тяжело опустившись на диван, села. Комната, залитая светом, после темной и холодной улицы показалась Надежде Петровне теплой и уютной. Ничего лишнего в небольшой столовой. Разная, купленная по случаю мебель: буфет, несколько стульев вокруг круглого стола в середине комнаты, диван, пианино слева. Желтый шелковый абажур над столом светил мягким теплым светом.
– Что ж сердиться? Год раньше, год позже, лишь бы жили хорошо. Пожелаем им счастья, да будем готовиться к свадьбе! – озабоченно говорила Валя.
Следом за Надеждой Петровной пришел Сергей. Посидели за столом. Выпили чаю. Валя с мужем проводили ее до дома, зашли в бедный уголок. Как-никак в их семье появилась родня.
Тем временем Миша с Ирой стояли у общежития пединститута, где училась Ира. Целовались, освещенные светом, льющимся из окон. Ветер стих, сразу стало теплее. Медленно падал снег крупными хлопьями, засыпая белую пушистую шапочку и плечи Иры.
Подав заявление, они, веселые, зашли в ресторан. Взяли немного сухого вина, заказали пельмени. На большее не рискнули. У Миши в кармане был трояк, оставшийся до получки. Ира, щелкнув замочком сумочки, добавила своих, чтоб рассчитаться. Счастьем светились лица. Ресторан, отделанный красным деревом, казался шикарным. С потолка спускались, словно воздушные, красные, синие, желтые шарики из стекла, освещая зал разноцветными пятнами. Сверкал голубым хрусталем накрытый стол. Играл оркестр. Они танцевали, чувствуя себя свободными, взрослыми. Казалось, вся предстоящая жизнь будет вот таким сплошным праздником.
Провожая Иру, Миша свернул в знакомый переулок.
– Я не пойду домой! – остановилась Ира.
– А куда? – растерялся Миша, не зная, удобно ли будет привести ее к себе. Ира поняла его замешательство. Вздернула носик.
– Поживу у девчат в общежитии, пока ты не найдешь комнату.
