Какие активные личности вышли оттуда! – помолчал. – Я отдыхал в Крыму, в Гурзуфе, видел, как уезжали ребята из Артека: плакали, все плакали – не хотели уезжать. Сдружились. Трудно расставались. А по идее должны были радоваться – домой ехали! Вот здесь, в пансионе, построенном на тех же принципах, как в Артеке, будет настоящая дружба народов. Постыдным будет национализм и шовинизм.
– Всё это хорошо, – мягко улыбаясь, сказала Любаша, – но я бы не отдала своих детей в ваш пансион. Это значило бы потерять их навсегда.
– Что значит – потерять? А разве они не уезжают после десятилетки в институт? Не обзаводятся семьями, и тогда вы, между прочим, даже хотите, чтоб они жили отдельно! Вы же их не теряете? И здесь то же самое.
– Но эти девять лет, с семи до шестнадцати, они с нами.
– Мне кажется, если бы все отдавали своих детей, вы бы не захотели, чтоб ваши дети были хуже, чем образованные, воспитанные дети из пансионов. Не захотели? Да и они бы вам этого не простили. Сами бы ушли туда, как подросли. Это, в первую очередь, для пользы ребят. Сейчас не найдешь родителей, которые отказались бы послать своих детей в Артек. И не только потому, что пионерский лагерь находится в Крыму, а еще потому, что там хорошо живется, интересно и полезно. Режим – великое дело. Мы, в силу своей занятости, не можем обеспечить этого.
– Да-а. В этом что-то есть, – откинулся на спинку стула Алейников, – а ты, оказывается, Антон, мечтатель.
– Разве это плохо? Мечтатели двигают прогресс. Я уверен, – продолжал Антон Федорович, – поздно или рано у нас придут к этому. Никакие поверхностные «школьные реформы» не дадут нам культурного человека.
– Всё, уговорил, отдадим своих орлов в пансион, пусть там с ними маются, – пошутил Ярославцев.
– У нас неплохие дети, – обиделась Любаша.
– Маленькие еще, подожди, подрастут до пятнадцати-шестнадцати лет, тогда действительно легче воспитывать их в коллективе.
– Вот именно, – согласился с ним Антон.
– Я за пансион: такую привлекательную картину нарисовал Антон Федорович. Голосуем? – подняла Валя руку.
Шутку поддержали – все руки взметнулись вверх.
– Да, Антон, лихо ты всех сагитировал, – смеялся Алейников.
– А, может быть, потанцуем? – несмотря на полноту, легким шагом в комнату вошел Белов. Пахнуло табаком.
– Разминка! – весело подхватил Антон. Включил проигрыватель.
Мария, совершенно неожиданно для себя, получила путевку в Кисловодск для лечения сердца, которое всё больше сдавало: чаще отекали ноги, усилилась одышка. Егор поехал с ней, побоялся отпускать одну.
– Вдруг тебе будет плохо дорогой? – говорил он.
В Кисловодске снял койку. Каждое утро покупал цветы и приносил их жене. Подолгу ждал, пока она примет ванну, побывает на приеме у врача. Прогулку к «Солнышку» совершали вместе. Вечером провожал до дверей комнаты.
– Разрешите наш спор, – обратилась к Марии Саша, молодая голубоглазая худенькая блондинка, жившая с ней в одной комнате. – Вера Максимовна говорит, что это ваш муж, а я не верю. Разве может муж каждый день носить цветы? Часами ждать около санатория? Это больше пристало любовнику.
– Это действительно мой законный муж. Как видите, это и мужу «пристало».
– Надо же, – удивилась она. – И давно вы с ним живете?
– Скоро двадцать лет.
– Неправдоподобно, как в романе, в котором врут о любви. Я не верю вообще, что любовь существует в наше время.
– Представьте себе, существует, да еще какая! И будет существовать во все времена. Вы замужем?
– Была два раза, разошлась с обоими, – горькие тонкие складки кожи ее худого лица морщинками легли около губ.
– Не огорчайтесь, просто вы еще не встретили свое счастье.
– Мне уже двадцать девять, в тридцать совсем буду старухой. Как бы не опоздало мое счастье.
– Это вам кажется, что в тридцать лет вы будете старухой. Самый расцвет женщины – в тридцать пять, сорок лет. Так что у вас столько еще времени впереди!
– Вера Михайловна, а вы любили? – повернулась Саша к статной сероглазой женщине.
– Да, очень. Когда моего мужа убили на фронте, мне было двадцать лет, и больше я замуж не вышла. Хотя была такая возможность. Всё Васю ждала, вдруг он в плену? Всякое было, и после похоронки возвращались. Надеялась, что вернется. И сейчас сердце обрывается, как увижу в толпе похожего мужчину.
– Вот же везет людям, а мне всё какие-то варнаки попадаются!
На другой день Мария с Егором медленно шли по зеленому тенистому парку к нарзанной галерее. Толпа, не торопясь, лениво покачиваясь из стороны в сторону, разделилась на два ручья. Один шел к источнику, другой обратно. Светило чуть затемненное голубой дымкой солнце, и от этого казалось еще жарче. Воздух густой, душно, трудно дышать.
