Мария проснулась рано. За окном шумел ветер, пахло дождем. Низко кланялись тяжелые сырые ветви деревьев. Пасмурно и прохладно. Сопалатницы спали. Она подошла к окну. Через ветки деревьев проглядывала посыпанная желтым песком пустая, мокрая, с зеркалами луж аллея санатория. «Как нарочно, дождь. Ну, ничего, легче будет, а то жара истомила. – Снова легла в постель. Лежала на спине слушая шум ветра и начавшегося дождя. – Это надо же! Что значит – судьба! В один год, месяц, день, час, миг жизнь свела их снова. Приди я на полчаса позже – и могли не встретиться. Нужна ли эта встреча? Нет, не нужна. Всё было налажено, спокойно. Я довольна мужем, сложившейся семейной жизнью. Нет! Не позволю чему-нибудь измениться! Но вот эта буря в душе ни к чему. Совсем не нужны эти волнения. Если б меня спросили: хочу ли я этой встречи, сказала бы без колебаний – нет! Что было – прошло! Ни к чему ворошить старое. Позади долгие двадцать лет, а как свежа боль в сердце! Словно всё было вчера!» Перед ее глазами встал Николай, тогда, в сорок пятом, уходивший, пятясь к двери, с такой мукой в темных глазищах, которую она запомнила на всю жизнь. Он любил, ему тоже тяжело было расставаться с ней, но не мог поступить по-другому. Вспомнила первые дни одиночества в госпитале, когда сдало сердце. Порой ей казалось, что никакого сердца у нее больше нет, остались в груди одни только легкие, такая пустота была там. И болело не сердце, а рана на его месте. И долго болела. Уже замужем была, дети росли, а она всё еще видела его во сне, ласковым, любящим, протягивающим к ней руки. «Как же ты побелел! Что же ты перенес там? – снова ужаснулась она мысленно. – И кончилось ли твое добровольное изгнание?»
Проснулись женщины. Зевала со стоном Вера Максимовна. Снимала пижаму Саша, обнажив костлявенькое тело с маленькими грудями, висящими в виде пустых мешочков. Мария поднялась, машинально одеваясь, погруженная в думы. «Надо прийти пораньше в столовую, чтоб пораньше освободиться и прибежать вовремя, а то он промокнет под дождем, ожидая ее. Всё же некстати дождь».
В половине десятого вышла из столовой и, как ни сдерживала себя, бежала к нему. Дождь хлестал в лицо, мокрое платье облепило ноги, бедра, босоножки полные воды, она ничего не замечала. Шлепала прямо по лужам, видела впереди белую голову, обвисший под дождем серый штатский костюм. Николай быстро шел к ней навстречу, как в ее снах, протянув руки вперед. Мария, задохнувшись, упала бессильно на них. Он прижал ее к себе дрожащую то ли от дождя, то ли от волнения, и, как тогда, в Веймаре, она, слабея, положила голову на его плечо и снова почувствовала его сильные руки, его твердые мускулы на груди. И это, как и тогда, делало его надежным другом. Она, не отдавая себе отчета, могла командовать Василием, Егором, чувствуя свою власть и превосходство над ними, но, как и тогда, охотно подчинилась Николаю. Они стояли в середине дорожки пустого парка, под тяжелыми, мокрыми, шумевшими на ветру кронами деревьев. Дождь частыми крупными каплями щелкал по голове, плечам.
– Дождь, – сказал Николай, а губы сводит горькая судорога. – Дождь, – повторил он, опустив голову и пряча глаза. Вытер две теплые капельки то ли дождя, то ли слезинки. Мария плакала, не сдерживая слез. Он, как в день расставания, поцеловал ее соленые колючие ресницы.
Первым пришел в себя Николай:
– Что ж это я держу тебя под дождем? Пойдем в кафе, здесь недалеко, а то ты простынешь. – И они, взявшись за руки, как в молодости, побежали. Мария почувствовала, что они едины, и от этого ощущала какую-то легкость, невесомость. И будто не было двадцати лет разлуки. Словно вчера расстались. Только белая голова Николая напоминала о долгих годах, прожитых врозь.
Кафе набито людьми, спасающимися от дождя. Мария с Николаем пробились к единственному еще пустому столику в глубине полутемного зала.
– Я закажу коньячку согреться, – сказал Николай. Снял пиджак, повесил его на спинку стула. С него тут же набежали лужицы на полу. – Ну и дождище! Мигом промок! – вытирал он носовым платком мокрые волосы, лицо. Мария смотрела на него и не могла привыкнуть к седым волосам и густым черным бровям, которые сейчас как-то по-особенному контрастно выделялись. Прежними остались только черные, как глубокие колодцы, глазищи. Николай изменился не только внешне. Она почувствовала и жесткость, какую-то начальственную властность, появившуюся в его характере. Перед ней был сильный, мужественный, зрелый мужчина. И это делало его каким-то другим, чуждым ей человеком. Минутная слабость при встрече прошла.
