– Была. Показал я им несколько гектаров скошенного хлеба. Зерно размокло, заплесневело, проросло, сгнило. Я их спросил: «Вы этого хотели?» Они руки вверх! «Нет, мы этого не хотим!» Наглядно и убедительно, – лукаво улыбался он толстогубым ртом. Снова молчание повисло над столом.
– Я вчера с педсовета ехала поздно, – улыбнулась воспоминанию Софья, – в троллейбусе народу мало, и вот два подвыпивших мужика затеяли спор: один за Сталина, другой против него. Спорят, спорят, кидаются драться. Пассажиры хохочут, разнимут их, а они не унимаются. Опять один за Сталина, другой его обвиняет. Дошли до оскорблений и даже драки! – Антон Федорович хохотал, откинув голову. Смеялись и остальные.
– У меня на приеме была Котельникова, зав. кафедрой марксизма-ленинизма в институте железнодорожного транспорта, – рассказывала Валя. Сергей сердито поднял на нее глаза. – Когда началась кампания против культа Сталина, после статьи в «Правде», пришла она на лекцию. «Аудитория, чувствую, насторожилась, – говорит она, – глаза студентов озорно блестят, словно хотят сказать: «Ага, интересно, что ты теперь скажешь, зав. кафедрой? Как себя поведешь? Перестроишься под дуновением нового ветра или нет? Была ты искренней раньше?» Поднялся один студент:
– Разрешите спросить, как вы теперь относитесь к Сталину?
– С таким же уважением, как и вчера! – ответила она под гром аплодисментов. И в тот же день подала заявление об уходе с заведывания кафедрой. Говорит: «Стыдно перед ними перестраиваться». Сейчас работает в библиотеке.
– Людям нравилось, когда Черчилль, ярый антикоммунист, вставал перед коммунистом Сталиным, – блестя глазами, улыбалась Татьяна. – Он подавлял Черчилля своим авторитетом, умом, лаконичностью суждений. Такой махровый враг – и то уважал Сталина. И людям было совестно, когда глава государства бил ботинком на Генеральной Ассамблее ООН, когда грозил показать «кузькину мать». Народу претит экстравагантность и бескультурье! Ему бы хотелось видеть своих руководителей людьми достойными уважения.
– Сталин двадцать девять лет возглавлял государство, – тихо, робко говорила Любаша, – а кинокартины «Наш Иосиф Виссарионович» не было, а Хрущев разрешил, а то и велел поставить такой фильм «Наш Никита Сергеевич». Когда я прочла афишу, мне стало неприятно. В уме мелькнуло: «Наш царь-батюшка». Но режиссер мне понравился, умный человек: он показал Хрущева на фронте, стоящим во весь рост во время обстрела…
– Смею заметить, – прервал ее Антон Федорович, – этакая «храбрость» – подставлять себя и окружающих его людей под пули – никому не нужна!
– Хвалил его целый час, – продолжала Любаша, – но был один момент, на несколько секунд, когда Хрущев на трибуне мавзолея, согнувшись в три погибели, угодливо, снизу заглядывает Сталину в глаза. Зал ахнул, смеясь, зашумел, и все похвалы превратились в ничто! Потом показывали фильм по телевидению, и этого момента уже не было, вырезали.
Сергей, недовольный, резко встал. Софья испуганно взглянула на него.
– Давайте-ка лучше плясать! – засмеялся Антон Федорович. Включил проигрыватель. – Приглашайте дам! – сам подхватил Валю и закружился с ней в вальсе. Софья Марковна подошла к Сергею, положила руку ему на плечо. Он хмурился.
– Не сердитесь, я, наверное, что-то не так сказала? – спросила она. Сергей был зол и расстроен. Он искренне одобрял политику партии, а разговоры, услышанные сейчас, считал обывательскими, недостойными для собравшихся здесь людей. Раздражала жена, задавшая тон разговору за столом. «Везде лезет со своим мнением!» Он чувствовал, как росло между ними отчуждение, и у него не было желания примириться с ней. Он угрюмо сдвинул брови, далекий от музыки. Танцевал не в лад, неохотно.
В это время Антон приблизил губы к ушку Вали:
– Соскучился я по тебе! – шепнул он. Осторожно, с нежностью обнимая нежную талию.
– Я только сейчас поняла, – отвечала она, – всю глубину слов, когда говорят «жить без него не могу». Это буквально так. Проходит неделя, вторая, и, в конце концов, желание видеть тебя нарастает с такой силой, что воздуха не хватает, теснит грудь, дышать не могу! Я должна, как Антей земли, коснуться тебя, чтоб набраться сил, и снова жить! – Антон взволнованно молчал, прижимая хрупкую, теплую, любящую женщину к себе.
В комнату вошел Олег, сел, наблюдая за отцом. Ему недавно исполнилось восемнадцать. Это был рослый светловолосый юноша с легким пушком на верхней губе.
Кончилась музыка. Антон пошел сменить пластинку. Перед Валей встал Олег.
– Позвольте пригласить! – Валя удивленно посмотрела на него и, улыбаясь, приблизилась к нему. Олег танцевал, чуть откинув голову, откровенно рассматривая ее. Она подняла на него коричневые, прозрачные, с большой радужкой глаза. Глаза Сикстинской мадонны.
– А вы красивая, – сказал он восхищенно. – Я бы на месте отца дрался за вас!
– Слышите, Антон Федорович, что сын говорит? – смеялась польщенная Валя. Ей хотелось, чтоб Антон знал мнение сына.
– Что он говорит? – в голосе тревога.
– Я говорю: красивая Валентина Михайловна, и я бы на твоем месте дрался за нее, – повторил Олег.
